Ая Кучер – В постели с бандитом (страница 2)
— Тебе не повезло, — зло ухмыляется Мансур. — Некоторых из моих врагов я не помнил. Пришлось их выискивать, доставать. Но ты… Тебя я запомнил хорошо. Знаешь почему?
— Почему? — мычу я сквозь кляп, но вряд ли он понимает. Просто сам отвечает:
— Потому что с первого взгляда на тебя я решил, что буду тебя трахать, пока не надоест.
Меня бросает в дрожь. Сердце бешено колотится, гулом отдаётся в висках.
Губы пересыхают. Живот сводит спазмом, адреналин клокочет в венах, отдавая пульсацией во всём теле.
— Какая удача, что теперь ты снова в моих руках, — цокает Мансур. — Ведь я привык придерживаться своих решений. Нас ждут очень интересные ночи, Тамила.
Глава 2
Меня усаживают в машину. Руки стянуты за спиной, грубый канат впивается в запястья, оставляя зудящее, горячее жжение.
Прохладный воздух в салоне бьёт в лицо, но мне не легче. Он не освежает, а наоборот давит, душит.
Воздух чужой. Машина чужая. И каждый вдох отдаётся страхом, будто в лёгкие вместо кислорода вкачивают паническую дрожь.
Меня колотит так, что зубы стучат, будто я оказалась на морозе. Но это не холод. Это Мансур.
Он — причина, по которой меня трясёт до омерзительной слабости. Он нашёл меня.
После более двух лет бегства, ночей, когда я спала в одежде, готовая сорваться и уехать в другую страну…
Всё было зря. Я в его руках.
Я столько старалась, думала, что смогу перехитрить его. Что эти фальшивые имена, новые адреса, бесконечные переезды дадут мне фору.
А он забрал меня! Ещё и не специально! А по нелепому стечению обстоятельств!
Ну почему жизнь меня настолько не любит?
Черт! Шайс!
Паника ползёт по телу липкими щупальцами, обвивает горло. Как спастись? Как сбежать?
Возможно ли вообще сбежать от этого чудовища?
Мансур — жестокий, дикий, с этой своей фальшивой мягкостью.
Он может говорить красиво — так, что сердце в груди глупо вздрагивает, веря хотя бы в каплю человечности. Но это ложь.
Я знаю это как никто лучше.
Я помню, как его руки мягко заправяли мне прядь за ухо. Пальцы такие тёплые, осторожные, будто боялся причинить боль.
Его глаза смотрели почти нежно, как будто в них на миг проскользнул человек, а не зверь. Но потом…
Потом эти же пальцы впились в моё запястье, так сильно, что кости затрещали. Его голос, бархатный и тягучий, стал ножом: он говорил ужасные вещи, угрожал, каждое слово врезалось под кожу.
А взгляд… Господи, этот взгляд! Словно он заранее представлял, как будет душить меня. Как я буду биться, хрипеть, а он — смотреть.
От нежности до жестокости — одно мгновение. Одна моя ошибка. Один его взгляд, обещающий расправу.
Вот не зря фрау Мюллер говорила, что нельзя сближаться с теми, кто приезжает в больницу.
Плохое-плохое решение!
Я же тогда решила, что она преувеличивает. Что фрау просто строгая, старой закалки. Но знала бы она, как близко была к правде…
Как плохо, плохо всё закончилось!
Ведь тот, с кем я позволила себе чуть больше, чем дежурную улыбку… Стал моим кошмаром.
Если бы фрау тогда знала, она бы сгноила меня в прачечной, заставила таскать мокрые простыни до посинения пальцев.
Лишь бы отбить у меня желание смотреть в глаза кому-то вроде Мансура.
Я встряхиваю головой, словно могу сбросить это наваждение. Хватит. Это в прошлом.
Фрау Мюллер, её наставления, разговоры в саду на перерывах, запах антисептика и стерильности… Та больница, где я впервые столкнулась с Мансуром…
Всё в прошлом! Там воспоминаниям и следует оставаться.
Щёлкает замок, и дверь машины хлопает так громко, что я вздрагиваю, будто это выстрел.
Воздух тут же сжимается, становится тесным, тяжёлым. Мансур садится рядом, и мир будто меняет плотность.
Всё пространство заполняется им. Мужчина бросает на меня тяжёлый взгляд. И всё. Этого достаточно, чтобы меня скрутило внутри узлом.
Его глаза смотрят не на человека, они смотрят на добычу.
Он ничего не говорит. Но и не нужно. Его слова о том, что будет трахать меня, пока не надоест, продолжают звенеть в голове.
Каждое биение сердца — отзвук этой фразы. Она впилась, словно клеймо, и теперь горит под кожей.
Я дрожу. Его близость давит, словно я оказалась в клетке, где воздуха меньше, чем нужно для жизни.
Мансур ухмыляется. Медленно, беззвучно, словно ему даже не нужно усилий, чтобы заставить меня трепетать.
Он видит, что я дрожу, что мне плохо, и это его забавляет. А потом — отворачивается. Будто я уже не стою внимания.
— Домой, поехали, — бросает он водителю, и эти два слова звучат как приговор.
Тишина в салоне становится невыносимой. Она давит сильнее крика.
Я задыхаюсь от близости Мансура. От запаха. Парфюм мужчины заполняет весь салон.
Он тяжёлый, густой, смолистый. Смесь мускуса, кожи и дубового моха. Словно Мансур даже ароматом хочет давить.
Я знаю этот аромат. И ненавижу себя за то, что помню — там, у самой кожи, пахнет лапсангом.
Чай с примесью дыма. Запах тягучий, травянистый, дурманящий. Окутывающий так, что ноги подгибаются.
Ненавижу, что помню. Что знаю, какой у этого аромата вкус, если прижаться губами к его шее.
Ненавижу то, что этот запах живёт ещё где-то в моих клеточках, не выветрился.
Возможно, если бы я не знала Мансура так близко…
Если бы никогда даже не позволила себе улыбнуться ему до того самого дня, до своего предательства…
Тогда, может быть, Мансур не был бы так жесток. Не хотел бы именно меня уничтожить.
Но не факт. Я узнала слишком много о Мансуре за всё это время. Про те ужасы, что он творил.
Прошлое, о котором мне поведал отец Мансура… Ужасно! Дико! Я прекрасно понимаю, насколько безжалостный Мансур на самом деле.
В его мире «нет» не существует. Он получает всё, чего хочет. А если что-то не получается взять — он ломает.
— Мансур, — начинаю я тихо, сипло, сама не веря, что открываю рот. — Послушай… Я ведь не виновата! Я просто…
— Захлопнись, — обрывает он резко, даже не повернув головы. — Я думал до дома подождать. Но если так зудит, можешь и здесь отрабатывать своё предательство. Вперёд.
Эти слова бьют сильнее пощёчины. Я захлопываюсь, губы сами поджимаются, словно пытаются удержать крик внутри.