Ая Кучер – Предатель. Право на измену (страница 89)

Я смотрю на него. Он тяжело дышит, будто сдерживает себя, а потом делает шаг вперёд и бросает:

— Я видел вас. Тебя и ту девку, темноволосую. Видел вас вдвоём. Знаю давно, что ты маме изменяешь.

Глава 47. Руслан

Я отшатываюсь, как от удара. Костик смотрит на меня волчонком. Нахмурившись, оскалившись.

Картинка в голове меняется. Вспоминаю последние недели. Его колкие фразы. Взгляды из-под лба. Фырканья в ответ на мои слова.

Раньше думал — возраст. Переходный период. А получается…

— Насколько давно? — спрашиваю тихо.

Костик взрывается. Его трясёт. Я впервые вижу его таким — не просто злым, а сорвавшимся. Голос дрожит, но он давит, выплёскивает на меня всё, что держал внутри.

— Давно! Очень давно! Я видел вас! Видел, как ты с ней сидел в ресторане! Как смотрел! Как она касалась тебя! И я не мог сказать маме. Не мог быть тем, кто окажется виноватым.

— Кость, ты не виноват.

— Кто рассказывает — тот виноват! Ты должен был ей рассказать! А я оказался соучастником!

Костика трясёт. Я вижу, как он сжимает кулаки, как дрожат губы, но он не сдаётся. Он не позволяет себе быть слабым.

— Ты знаешь, как это было? — его голос срывается, но он продолжает. — Я ходил домой и делал вид, что ничего не случилось! Смотрел на маму, на тебя! Слушал, как ты смеёшься, как болтаешь с ней, как целуешь её перед уходом! И молчал! Потому что не мог сказать!

Сын делает резкий вдох, нервно сглатывает, будто пытается не дать себе сорваться, но злость уже вырвалась наружу.

Он вскидывает руки, делает шаг вперёд, в голосе закипает злость:

— Я боялся! Боялся, что если скажу, мама будет на меня злиться. Не поверит! Я не хотел делать ей больно. А ты… — его голос срывается на глухой смешок. — А ты просто предал её.

Внутри всё переворачивается. Я не могу слушать это спокойно. Сердце стучит в рёбрах, каждая его фраза бьёт по нервам, по нутру. Бьёт больнее, чем если бы он ударил меня по-настоящему.

— Костя, хватит, — я перехватываю его за запястье, притягиваю к себе, но он вырывается.

— Отпусти!

Сын дёргается, бьёт кулаком в бок, но не сильно. Просто брыкается, пытаясь освободиться.

Я не отпускаю. Держу крепко, позволяю ему выместить злость, но не даю уйти.

— Ты не должен был через это проходить, — говорю тихо, глядя ему в глаза. — Прости меня.

Он дёргается ещё раз, но уже не так резко. Его плечи всё ещё напряжены, дыхание сбито, но он не воюет так яростно, как секунду назад.

— Ты не понимаешь… — его голос глухой, осипший от эмоций. — Я… Я столько раз хотел сказать маме. Хотел, но не мог. Потому что, если бы она узнала… Если бы увидела, как ты смотришь на другую, она бы…

Он делает резкий вдох, сжимает челюсть, будто силится не заплакать.

— Мне приходилось делать вид, что всё нормально, — продолжает он тише. — Сидеть с ней на кухне, слушать, как она рассказывает про тебя. Молчать. Ты хоть понимаешь, каково это?!

Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то скручивается. Виноват. Виноват, чёрт возьми. Всей этой ситуации не должно было быть, но она есть. И я — причина.

— Костик… — я медленно выдыхаю, подбирая слова. — Я не могу изменить прошлое. И мне чертовски жаль, что тебе пришлось через это прийти. Я даже подумать не мог, как это всё на тебя повлияет. Я был идиотом. Думал, что если не афишировать ничего, если мама не узнает, то всё останется как есть. Что наш дом, наша семья останется такой же. Думал, что вас это не касается.

Сын вырывается из моих рук, делает шаг назад, словно отталкивая мои слова.

— Не касается? — зло передразнивает он. — Ты так это называешь? То есть ты думал, что живёшь как хочешь, а у нас тут всё само собой образуется? Гениально, пап. Просто охренеть, какая логика.

Я стискиваю зубы, потому что он прав. В этом вся суть — он прав. И от этого только хуже.

— Ты злишься, и я понимаю. У тебя есть полное право злиться. Но… Мне нужно, чтобы ты услышал меня.

— Слушаю, — Костик скрещивает руки на груди.

— Я не оправдываюсь. Не прошу забыть. Я знаю, что потерял твоё доверие, — я выдыхаю, силясь подобрать нужные слова. — Но я хочу, чтобы ты знал, что ты для меня важен. Что я тебя люблю. И что, несмотря ни на что, я останусь твоим отцом. Каким бы говном я ни был.

Костик моргает, отводит взгляд. Вижу, как он скрипит зубами, пытается удержать эмоции под контролем.

Он борется сам с собой. Злость сходит на нет, но остаётся что-то другое — усталость, обида, и, может быть, где-то там, глубоко, желание поверить.

— Ты мне не нужен, — шепчет он, но голос дрожит.

— Это неправда, — я качаю головой. — Ты просто не хочешь, чтобы я был нужен. Это разные вещи.

— Как мне тебя простить? Как будто это просто… Нажать кнопку, и всё? Я не знаю как. И не хочу.

— И не должен. Просто… Не отталкивай меня совсем. Дай время исправить всё. Вновь заслужить твоё доверие.

И придумать, как исправить всё то, что я натворил.

Когда я позволял себе близость и разговоры с Катей… Я не догадывался, как это повлияет на нашу семью.

Может, в глубине души подозревал, что это может ухудшить отношения с женой. Но дети…

Я не думал, что даже намёком на измену могу их так сильно задеть. Что моему несовершеннолетнему сыну придётся проходить через всё это.

Справляться с моей ложью.

— Ты можешь рассказать ей, — произношу я медленно. — Расскажи маме. Она не станет тебя винить. Никогда. Ты не должен хранить это в себе. Ни это, ни что-либо другое. Ты всегда можешь прийти ко мне.

— Ага, — фыркает, справившись с эмоциями.

— Можешь и обвинять, и ударить, и покричать. Я всё приму, Кость. Просто не держи эту злость в себе. А дальше мы придумаем, что делать.

Стою, вдыхаю прохладный воздух и понимаю — только сейчас, спустя месяцы, недели, после всех скандалов и откровений — понимаю, сколько дерьма натворил.

Насколько сильно задел всех вокруг. Как одним поступком, одним грёбаным неверным выбором разнёс в клочья собственную семью.

Мне тогда хотелось адреналина. Хотелось лёгкости, эйфории, чего-то нового. Думал, что это просто флирт, просто игра.

А теперь смотрю на то, что осталось после этого «просто». На сына, который больше не верит мне. На жену, которая теперь бывшая.

На себя — мужика, который вдруг осознал, что сломал то, что считал незыблемым.

Я думал, что Катя восхищалась мной. Это льстило. Казалось, что это что-то да значит. Но сейчас…

Сейчас я понимаю, что всё это — херь. Пустая, никчёмная. В этом не было ценности. В этом не было ничего, кроме иллюзии.

И ради этой грёбаной иллюзии я разменял самое дорогое, что у меня было.

Мне не приключений не хватало. Мне мозгов не хватало. Вместо того чтобы разобраться, что у нас не так, вместо того чтобы включить голову и посмотреть, что творится в семье, я просто отвернулся.

Потому что так было проще. Смотреть в другую сторону.

А всё, что могу сейчас, смотреть в сторону Алины.

Она выходит из кафе, ветер подхватывает её волосы, чуть треплет их, сбивает одну прядь на лицо.

Она убирает её пальцами, даже не замечая, как это красиво. Я сам этого давно не замечаю.

И я вдруг думаю: моя сторона была намного лучше.

Она. Дети. Наш дом. Наша жизнь. Всё, что я просрал.

Я смотрю на Алину и понимаю: я всегда ею любовался. Просто раньше не замечал этого так остро, так болезненно.

Сейчас — замечаю. И в этом понимании мне становится ещё хуже.