Ая Кучер – Неверный. Цена любви (страница 36)
Наверное, нужно поступать как отец. Он ломал под себя, теперь мой черед. Ломать задубевшие привычки, чтобы двигаться дальше. Жить спокойно. По-другому.
– Расскажи мне больше, – прошу рвано, прикрыв глаза. – Про то, что случилось… С той женщиной, – мамой я её называть не собираюсь. – Она ведь появилась после свадьбы моих родителей?
– Насколько известно Лидии, то раньше. Илона была её знакомой, поэтому твоя тётя так много знает.
– Илона…
Произношу, словно разбирая это имя на частички. Никогда не слышала о такой девушке. Её полностью вычеркнули из воспоминаний. Значит вот как зовут женщину, которая родила меня и отдала за деньги.
Ведь если бы она хотела, то не смогли бы меня отобрать силой! Потому что это – скандал. Огромный, громкий скандал, которого мой отец вечно опасается.
– То есть, отец готовился к свадьбе, а при этом крутил роман с другой? – хмыкаю. – Теперь ясно, почему Влад ему так понравился. Есть что-то общее. Мысли в слух! – перебиваю Рязанова, который уже хочет сказать. – Лучше расскажи, что именно тебе сказала моя тётя. Теперь я готова выслушать.
Я мысленно благодарю мужчину за то, что тот переходит к делу. Без лишних эмоций, вороватых взглядов на меня. Надеюсь, Артём услышал меня и понял.
В принципе, история получается банальной. Договорной брак моих родителей, «ни-ни до свадьбы», вот мой отец и нашел себе девушку на стороне. Непонятно влюбился до или после, но сам факт был.
– Семья жала Соловьева, но он не заканчивал отношения, – продолжает Артём. – Они встречались и после свадьбы. А потом Илона забеременела. Подробности неизвестны, что они там решили. Но Илона родила, а после быстро уехала из города. Может после родов твой отец…
– До, – качаю головой. – Моя мама ведь должна была выглядеть беременной, а не сообщить про рождение дочери постфактум. Нет, уверена, что всё было решено заранее. Сразу.
– Хочешь узнать точно?
– Если ты думаешь, что эта информация не поможет оградить меня – тогда не стоит вообще тратить на это силы.
– Уверена? Может, подумаешь пока? Если тебе нужно время…
– Нет, я всё решила.
В моей жизни достаточно людей, которые меня не любили. Я как-то не хочу пополнять этот список. Даже если там что-то произошло, то четверть века – достаточный срок, чтобы всё исправить.
Я ведь не под замком и стражей сидела! Можно было найти меня, подкараулить где-то. Найти в социальных сетях, в конце концов. Какое ещё доказательство нужно, что не собиралась Илона становится любящей матерью?
– Вопрос останется открытым, – Рязанов не слушает меня. – Как захочешь – я узнаю.
– Я ведь сказала…
– Изначально ты вообще слушать об этом не хотела. Теперь – уже готова. Может, завтра передумаешь. Спрячешься в комнате, обдумаешь, а дальше…
– Серьезно? Ты сейчас меня ещё будешь упрекать? За то, как я привыкла реагировать?
– Жизнь дерьмо, Майин. У тебя – совсем пиздец. Я понимаю. Но прятаться тоже не вариант. Ты же хочешь воевать с отцом? Так настройся, что неприятных новостей будет дохрена. А не отказывайся слушать обо всём, что тебе не нравится.
– Я не отказывалась! – рычу ему в лицо. – Я попросила дать чертово время! Чтобы не выглядеть истеричкой или плаксой перед тобой. Принять любой вариант, а потом спокойно услышать правду.
Я спичка. Вспыхиваю, сгораю. Или Рязанов какой-то химический элемент, которого не хватало для взрыва. Потому что рядом с ним правила не работают.
Эмоции обостряются в сто крат, лавиной сносят всё внутри. Может потому, что это всегда было запретным плодом. А с мужчиной можно быть свободной, даже худшее показать.
Поддаться собственному безумию, зная, что не осудят, а подхватят.
– А нахрена сдерживаться? – Артём интересуется холодно. – Мне всё равно как ты отреагируешь. То есть… Любая твоя реакция – нормальная.
– А мне нет! Мне, чтоб тебя, – толкаю его в плечо, проходя мимо. – Не всё равно! Потому что… Ладно. Смотри.
Я бездумно стягиваю с себя футболку, оставаясь лишь в шортах и лифчике. Не думаю про то, что обнажаюсь перед Рязановым. Злость слишком сильно клокочет внутри.
Швыряю одежду в мужчину, тот ловит. Глаза у него – два блюдца. Приятно, что хоть так у меня какое-то преимущество. Не один Артём умеет удивлять.
– Этот шрам видишь? – указываю на правый бок, провожу пальцами по ребрам. – Это я в детстве играла с Боженой, упала на осколки. Было жутко обидно, потому что меня не пожалели, а отходили ремнем. Неделю я могла спать только на левом боку.
– Майин, – голос Артёма хриплым басом разносится по поляне. – Не стоит…
– Ты же хотел узнать? Вот, объясняю.
Может, Рязанов не хотел
Я решила пойти против отца. Отстоять себя. Теперь нужно оборвать те ниточки, которые всё равно тянутся от недолюбленной девочки к её отцу и его правилам.
Я хочу объяснить. Себе, Артёму. Всё, что происходило. Вдруг саму себя пойму лучше? Найду в какой момент во мне всё окончательно прогнулось, а после буду ремонтировать.
Взгляд Рязанова бегает по телу. Обжигает кожу в местах, где задерживается. Странно обнажаться перед ним. Страшно. Потому что я не тело показываю, а запускаю глубже.
Под кожу.
Перед глазами всё рябит, в уголках собираются первые капли. Делаю рваный вдох, заставляя себя продолжить. Интуиция подталкивает.
Словно именно так нужно поступить.
Словно тогда что-то изменит.
– Здесь был вывих, – указываю на запястье, автоматом тру его. – Отец неудачно толкнул. А это шрам от аппендицита. Знаешь, уже ведь делали операции, там всего четыре или три дырочки. Но меня разрезали, потому что поздно привезли.
– Тебя насильно не пускали в больницу? – Артём сжимает кулаки. Кажется, его колотит не меньше меня. В глазах – застывшая сталь, желваки играют на лице. – Пиздец.
– Нет, я сама молчала. Потому что мы были на важном мероприятии. У нас запрещено болеть и подводить отца. Поэтому я скрывала боль и улыбалась всем, словно самая счастливая. А ещё…
– Майин, хватит.
Прости, Артём, что вываливаю на тебя всё.
Я не хотела бить по эмоциям мужчины. Но мне нужно это объяснить. Я не хрустальная, но и не стальная. Есть моменты в которых проще спрятаться в свой мирок, чем смело реагировать на всё.
– Нет, сейчас самое главное. У меня нет следов. Хотя… Вот, – оборачиваюсь спиной к Артёму, провожу пальцами по пояснице, пока не чувствую легкую выпуклость. – Незаметно, но там небольшой шрам от бляхи ремня. Неудачно соскользнуло.
– Неудачно?!
Артём кричит шепотом, и это звучит очень угрожающе. Это неправильно, что мне легче, когда ему не по себе… Но это как шоковая терапия. Словно старую кожу с себя сдираю.
До кости разрезаю всё старое.
Показываю всё, что внутри.
Потому что…
Это станет поводом, отправной точкой.
Не забываться, не прогибаться.
Меня стыдом сожрет, если теперь, когда Артём знает всё, я снова начну слушаться отца.
– Мне прилетало часто. Потому что я была капризным и непоседливым ребенком. А ещё эмоциональной. Слишком. А нельзя плакать при гостях. Или истерить, если кто-то сломал твою игрушку. Или жаловаться, что мне сложно целый вечер стоять в неудобных туфлях… Поэтому я привыкла – всё переживать в одиночестве. Угомонить эмоции перед тем, как показываться кому-то на глаза. Ты не подумай, не только плохие, хорошее тоже.
Добавляю зачем-то, хотя это звучит лицемерно и глупо. Но ведь правда. Возвращаясь со свидания или получая хорошую оценку – я тихонько визжала в подушку, чтобы никто не услышал.
Четыре стены моей спальни были молчаливыми свидетелями всех моих эмоций. Иногда я сдерживалась при всех, а после бежала к себе, чтобы справиться с происходящим. А иногда – наоборот. Пряталась, глушила всё внутри, а после выходила к людям.
Но это плотно въелось.
Самым глубоким шрамом осталось в сознании.
Яркие эмоции показывать нельзя.
Справляйся сама со всем так, чтобы никто не заметил, что тебе плохо.
Ведь даже с Артёмом, который первым увидел меня настоящую, я не была до конца честной. Показывала злость, радость, кусалась и смеялась, наплевав на приличия. Но мужчина никогда не видел, как мне плохо от наших ссор или насколько я рассыпалась после расставания.
– Я не говорю, что поступаю правильно. Но это механизм самосохранения, – бросаю взгляд через плечо, ломано улыбаюсь. Огонь внутри угасает, остаются угольки. – С тобой немного по-другому. Мы вечно ругались сразу, так сильно, что я сама себя не узнавала. Но… Это просто привычка. И с годами она становится всё сильнее.