Автор Неизвестен – Русская Хтонь. Лучшие крипипасты (страница 16)

Я просыпаюсь в своей постели.

Голова гудит, будто там разворошенный осиновый улей. Предплечье простреливает острой и резкой болью, так что я сдавленно вскрикиваю – кажется, я серьезно повредил при падении руку. Сквозь шторы в комнату пробивается солнечный свет. В его лучах медленно кружатся пылинки, оседая в слой пыли на полках, шкафах, ручках кресел, которые я давным-давно не протирал. С огромным трудом я поднимаюсь с кровати, когда гул в голове немного стихает и получается различить то, что меня действительно разбудило. Телефонный звонок. Я разгребаю груды тряпья, отыскивая свой старый Самсунг.

– Алло.

– Зря ты вернулся сюда.

Молодой мужской голос на том конце спокоен и безучастен, но кажется смутно знакомым.

– Вы наверно ошиблись. Вы кому звоните?

– Я говорю, не стоило тебе приезжать, Витя.

Мои руки холодеют, а во рту пересыхает настолько, что язык становится похож на высушенную морскую губку.

– Тёма? – Произношу я и…

Просыпаюсь снова.

Я просыпаюсь в своей постели.

Из окна льется мягкий солнечный свет, обнажая слой пыли на мебели, которую я, конечно же, давным-давно не протирал. В голове все также жужжит осиный рой, однако рука уже не болит. Я аккуратно сжимаю и разжимаю пальцы, задираю рукав, осматриваю – с ней все нормально. На телефоне – лишь смс-уведомление об оплате счетов и никаких входящих вызовов.

Я сажусь на кровати и пребываю в прострации несколько долгих минут, пораженный ни то всем бредом, что мне привиделся, ни то осознанием, что я, по всей видимости, только что видел первый за всю сознательную жизнь сон. Что именно и в какой последовательности происходило, до меня доходит не сразу. Конечно же, никакой двери в стене не было, и никуда я не падал. Нет, падал, но, разве что, по пути домой – я ведь ужасно напился вчера. Да, точно – все так и было. О ночных похождениях напоминает вымаранная в засохшей грязи одежда, в которой я завалился прям на постельное белье, и его, наверно, придется выбросить.

Весь следующий день я пребываю в странном растерянном состоянии – будто я разлетелся на осколки на дне того колодца и теперь не получается собрать себя воедино. Иду в магазин, но вместо этого почему-то сворачиваю не туда, выхожу на пустырь и очухиваюсь только когда забредаю в глубокую лужу. С большой неохотой я понимаю – видимо, мне все же придется приводить свою жизнь в порядок. Я покупаю продукты, делаю уборку, набиваю стиральную машину горой грязных, пропахших потом вещей, распахиваю настежь окна, впуская свежий воздух в свой затхлый свинарник, выскребываю из холодильника остатки скисшей еды.

Затем тщательно выбираю самое приличное, что у меня есть из одежды, и иду на собеседование, которое назначено после обеда. И здесь, как обычно, начинаются неприятности. Сначала у меня никак не получается вызвать такси. Потом проклятый автобус просто проезжает мимо остановки, даже не притормаживая. Наверно потому, что у остановочного павильона нет никого, кроме меня. Я мнусь на месте до того момента, пока времени остается до неприличия мало, а следующего автобуса даже не видно на горизонте. Обычное в таких случаях волнение начинает перерастать в панику, я громко матерюсь и быстрым шагом иду пешком, понимая, что пока еще успеваю.

На улице оказывается немного людей. На следующей, к моему удивлению, тоже. На третьей я не встречаю ни одного пешехода, только по дороге быстро пролетает колонна каких-то грузовиков. От этого становится немного тревожно. На четвёртой, на торце трёхэтажки, во всю стену белеет надпись: «СЕГОДНЯ ПРОЦЕССИЯ! ГОСПОДИ, ПОМОГИ НАМ!». Когда я сворачиваю и выхожу на главный проспект, то он оказывается совершенно пустынным, и стук моих каблуков по асфальту кажется оглушительным. Я не понимаю, что происходит, но невольно замедляю шаг, а в груди, тем временем, начинает вызревать тягостное предчувствие чего-то неотвратимого и ужасного. Хочется повернуть обратно, но испугаться пустой улицы глупо, тем более офисное здание уже сверкает зеркальными окнами неподалеку. Парковка там оказывается почти пустой. Я подхожу и к своему огромному облегчению вижу, как из здания выбегает какой-то клерк и спешно закрывает входную дверь на ключ.

– Подождите! – Кричу я, срываясь на бег. – У меня собеседование…

Клерк оборачивается, и я замечаю растерянный бегающий взгляд и блестящие на залысине капельки пота. Он как будто не сразу понимает, кто я и что я здесь делаю.

– Собеседование? Да… а ну да, конечно… но я же отправил вам смс… с вами свяжутся…

– Постойте, как это? У меня ведь на сегодня назначено …

– Молодой человек! – Клерк внезапно хватает меня за плечи и встряхивает, едва не срываясь на крик. – Вы в своем уме? Процессия началась! ПРО-ЦЕС-СИ-Я!

Повторяет он и исчезает так быстро, что я едва успеваю заметить, куда же он делся.

Я обреченно вздыхаю. На всякий случай дергаю ручку закрытой двери, затем сажусь на ступеньки, подперев подбородок руками.

Город по-прежнему выглядит совершенно безлюдным. Только вдалеке слышится резкий скрип тормозов, однако он сразу же затихает. Краем глаза улавливаю, как из окна соседнего дома на меня кто-то пялится, однако тут же задергивает шторы, стоит мне повернуть взгляд. Я продолжаю сидеть на ступеньках и в какой-то момент, наконец, слышу это. Протяжный рев труб, сопровождаемый музыкой. Он раздается в неестественной тишине, повисшей над городом в самый разгар буднего дня. Я различаю мелодичную игру инструментов – она спокойная, торжественная, немного мрачная и могла бы быть даже приятной, если бы не вторящий ей трубный вой, от которого холодеют внутренности. Звук вне поля моего зрения, но я понимаю, что он приближается, и что-то внутри, какой-то внутренний голос подстегивает меня срочно бежать, но я будто прирос к ступеням, не в силах пошевелиться. Музыка нарастает, натягивая нервы, будто звенящие струны, готовые вот-вот лопнуть, но я все еще сижу. Растет хохот труб, сотрясая стекла в домах, а я не в силах вырвать себя из оцепенения. И вот, когда я уже собрал остатки воли в кулак, я вижу ее.

На главный проспект выходит Процессия.

Десятки фигур в одинаковых черных одеждах медленно бредут по дороге, сопровождаемые этим заунывным траурным маршем. Зрелище сюрреалистичное и какое-то зловещее, и если у меня до этого и были догадки, то сейчас я совершенно перестаю понимать, что происходит. У них нет никаких отличительных знаков, они не несут плакатов или транспарантов, и никто из них не произносит ни слова. Однако я точно вижу, что лицо каждого участника Процессии скрыто за маской.

В какой-то момент Процессия останавливается и от нее отделяется вереница темных фигур. Они затекают в подъезд дома напротив и возвращаются, ведя под руки нескольких человек; их увлекают в единое, черное, неделимое тело Процессии. Люди скрываются в море черных одежд, и я не вижу, что с ними произошло, равно как и не понимаю, зачем и почему их увели. После этого Процессия продолжает свой путь.

Следующие события происходят быстрее, чем я успеваю их осмыслить. Окно того дома распахивается настежь, и на подоконник взбирается женщина, одетая в домашний халат. Она начинает кричать, нет, начинает даже истошно вопить, размахивая руками. Я не могу различить слов, слышу лишь интонации, в которых одновременно мольба и гнев, и какое-то непередаваемое отчаяние. Едва я успеваю моргнуть, как силуэт женщины исчезает и со стороны двора раздается глухой неприятный удар, будто шмат мяса кинули на разделочную доску. Я сдавленно вскрикиваю и чувствую, как волосы на затылке начинают шевелиться. Однако никто из Процессии не обращает на случившееся никакого внимания.

Нужно звонить в полицию – мелькает мысль, хотя нутром я и понимаю, что никакая полиция тут не поможет, потому что Процессия уже поравнялась со мной.

Деревенея от ужаса, я сижу и смотрю, как первые ряды лиц в масках поворачиваются в мою сторону. Процессия не останавливается – она продолжает идти, даже как будто бы течь по улице, но с ее продвижением все новые и новые взгляды обрушиваются на меня. Я вижу бесчисленные маски: безликие белые пятна, женские карнавальные маски, пугающие хоккейные и смеющиеся новогодние лица, жуткие самодельные, просто пакеты и мешки с прорезями для глаз, полотенца, обернутые на голову. Они смотрят и смотрят и те, кто уже прошел мимо, продолжают сверлить меня взглядом, не отворачивая головы, а за ними идут следующие, и Процессия кажется бесконечной. Мне становится так непереносимо жутко, что я, наконец, вскакиваю на ноги и просыпаюсь.

Я просыпаюсь и вскакиваю так резко, что сразу темнеет в глазах.

Хватаюсь за столик, в попытке подняться, затем брезгливо стряхиваю с пальцев налипший слой пыли. Ну конечно. Когда я последний раз делал уборку? Кажется, это было очень давно. На столе все также стоят рядами пустые бутылки, полная пепельница, картонная коробка с остатками высохшей пиццы. У шкафов – груды старого хлама, который я собирался разобрать, но так и не дошли руки. Не удивительно – я ведь напился той ночью, верно? Да. Кажется, вчера меня хватило только на то, чтобы сменить постельное белье, а потом я снова завалился спать на весь день. Так все и было. Я помню.

Я сметаю все со стола, утрамбовывая в большой черный пакет, и иду к контейнерам. Потом в магазин – еды в холодильнике почти не осталось, да и, честно признаться, сегодня мне не помешало бы выпить. Однако вместо магазина я снова оказываюсь на пустыре. Накатывает неприятное дежавю.