Автор Неизвестен – Русская Хтонь. Лучшие крипипасты (страница 15)
Даже родительский дом не заставил ничего шевельнуться внутри. Здесь было неуютно. Как-то тревожно. Не для меня. Двери и кресла недовольно скрипели, привыкшие к легким, почти невесомым движениям мамы, а не к моей неуклюжей походке. Со шкафов с укоризной взирали корешки книг, которые я так и не удосужился прочитать и уже никогда не прочту. Входя в дом и включая свет в коридоре, я чувствовал, что был здесь чужим, каким-то лишним, нарушившим устоявшийся с годами, правильный порядок вещей. Я листал альбом с детскими фотографиями и видел на них худощавого мальчугана, в котором с трудом удавалось узнать себя. Сколько прошло лет? Десять? Пятнадцать? Больше?
Поначалу я честно пытался начать все сначала: искал работу, занимался уборкой, даже затеял небольшой ремонт в доме, однако что-то вечно не клеилось, разбивалось о вездесущие мелочи, которые сбивали и заставляли откладывать на потом. Мой и так не сильно большой энтузиазм быстро угас, и я начал медленно, но неуклонно погружаться в апатию.
Это так и происходит обычно. Сначала ты ленишься лишний раз помыть кружку. Потом перестаешь собирать разбросанные по полу вещи – они ведь смогут подождать пару дней? Прекращаешь регулярно принимать душ, потом отвечать на звонки. Совсем скоро любое лишнее движение и любая мыслительная деятельность начинают даваться с неимоверным трудом, и ты сам не замечаешь, как превращаешься в небритого грязного мужика, бродящего по квартире, полной пустых бутылок. Да, каждый вечер я начал прикладываться к бутылке, ложился спать за полночь и просыпался в районе обеда. После подъема я клятвенно обещал себе заняться хоть чем-то полезным, но вместо этого до вечера убивал время, а с его наступлением снова шел в магазин. Апатия замкнула круг жизни, сведя ее к набору простых повторяющихся действий. Служба доставки еды исправно работала, а деньги пока еще оставались. Я отчетливо понимал, что моя жизнь, и так находившаяся на спаде, вот-вот грозила сорваться в крутое пике, но ничего не мог с этим поделать, да, честно говоря, и не особо хотел.
Лишь когда становилось совсем уж паршиво, я выходил на улицу и долго шатался по опустевшему вечернему городу.
В один из таких вечеров я и вижу ее. Белокурые волосы, которые я ни с чем не могу спутать. Я догоняю ее на скользкой от вчерашнего дождя улице, обходя немногочисленных спешащих прохожих. Конечно, она повзрослела. Прибавилась пара морщин, выровнялась походка, у глаз залегли едва заметные тени, и она стала носить большие кольца-сережки, которые, честно сказать, давно вышли из моды. Однако я не могу ее не узнать.
– Привет…
– Привет.
Я уверен, что видок у меня так себе, но Юля не подает виду, поправив на плече сумочку и улыбнувшись мне уголками губ.
– Сильно спешишь?
– Не особо. Я тут с работы иду…
– Тогда, может, посидим где-нибудь?
Мы проходим в ближайшее заведение и занимаем у окна столик. Я нервничаю, стесняясь своего помятого, откровенно жалкого вида. Даже спустя столько лет у Юли получается обжечь меня взглядом своих малахитовых глаз, под которым я чувствую себя снова мальчишкой. На слегка исхудавшем лице они кажутся непомерно большими но, как и раньше, очень красивыми.
Разговор не то чтобы не клеится, но получается пресно, как у старых знакомых, потерявших друг друга на много лет: «как дела?», «надолго приехал?», «чем занимаешься?». В минуты неловких пауз мы отворачиваемся и смотрим в окно, за которым снова моросит дождь, оставляя разводы на стеклах. Молчание получается неловким, неуютным, не таким, как у друзей.
– Ты наверно отвык от этого, да? – Юля нарушает повисшую тишину. – Чужакам сложно привыкнуть – тем, кто приезжает сюда. Что большую часть лета тут идет дождь. А мне нравится. Я даже зонтик редко ношу. Дождь необычное время, даже пахнет все по-другому. Когда идет дождь, мне всегда кажется, что вот-вот вспомнится что-то важное.
Она кладет руки на столик, и я замечаю кольцо на безымянном пальце. Невольно хмурюсь, отвожу взгляд.
Ну конечно.
Когда наступил момент выбирать между моим безрассудным переездом в столицу и скромной, но налаженной жизнью здесь, Юля выбрала очевидное и уже через год вышла замуж. Я не могу ее в этом винить. В конце концов, это был мой выбор. Это я мог не уезжать тогда. Мог просто остаться. А Юля… она ведь не прогадала в итоге. Возможно, у них уже даже есть дети. Не могу заставить себя спросить.
– У тебя не будет проблем из-за меня? – Я осторожно киваю на кольцо.
– Нет, не волнуйся, – она убирает руку и, стараясь не смотреть на меня, начинает собираться. – Знаешь, поздно уже, и мне пора. Спасибо тебе за кофе.
Прежде, чем я нахожу что сказать, она уходит, и я остаюсь один за пустым столиком.
Идиот. Ну а чего ты ожидал? Что она бросится тебе на шею? Кто виноват, что к своим годам ты не заимел ни близких, ни родных, ни друзей? Для нее ты чужой человек. Давно уже чужой человек.
В тот же вечер я нахожу какой-то бар, где напиваюсь до такого состояния, что меня выгоняют. Потом шатаюсь под дождем среди мигающих фонарей, и ноги едва меня держат, но мне все еще недостаточно. Все магазины давно закрыты – уже за полночь, а круглосуточных заведений здесь, по-моему, вообще нет. В порыве внезапного гнева я начинаю шарить в траве, в поисках чего-нибудь поувесистей, чтобы расколотить ближайшую витрину, но вдруг останавливаюсь. В голову приходит спасительная мысль. Нет, одно круглосуточное заведение тут точно имеется, и, кажется, я даже помню к нему дорогу. Ноги с трудом несут меня в Пустой переулок.
Бар и правда стоит на своем месте, как и много лет назад, и его окна светятся спасительным огоньком. Я вваливаюсь внутрь и покупаю что-то, почти не глядя. Затем отхожу подальше, облокачиваюсь о бетонную стену и пью прямо из горла. Достаю из кармана размокшую мятую пачку. Закуриваю, и, кажется, засыпаю. Просыпаюсь, когда тлеющая во рту сигарета обжигает мне губы.
Вокруг та же ночь, и дождь все также продолжает стучать по крышам – кажется, задремал я всего на минуту. Натужно пытаюсь сообразить, как я тут оказался, и мой пьяный затуманенный взгляд ползет от огоньков теплоэлектростанции до вершины холма, по-прежнему опоясанного бетонным полукольцом. Сквозь дождевую завесу на ней проглядывается верхушка высохшего старого дерева. Удивляюсь, что оно до сих пор стоит. В отблесках городских огней его когтистая крона выглядит зловеще и напоминает костлявую руку, вылезшую из земли. Очень некстати вспоминается Артем. Становится горько.
Я пытаюсь закурить снова, но тут же отбрасываю сигарету, задаваясь протяжным кашлем, который складывает меня пополам. Кашель перерастает в нервный истерический смех, и вот я уже глупо хихикаю, стоя на четвереньках и расплескивая содержимое бутылки по тротуару.
В голову приходит одна мысль, и чем больше я над ней думаю, тем лучше она мне кажется. Она такая простая и ясная, что я не понимаю, как раньше до нее не додумался. Действительно, ну а почему бы и нет? Все же так просто.
Брошенная бутылка разбивается об асфальт, а я начинаю карабкаться вверх по склону. На ходу выдергиваю из петель брючный ремень и проверяю на прочность – должен сгодиться. Почва здесь скользкая и зыбкая, взрыхленная дождем, и даже трезвому подниматься было бы сложно, однако созревшее намерение дает мне силы стоять на ногах. В конце концов, в следующий раз я могу не решиться.
Когда до вершины остается совсем немного, я, наконец, поскальзываюсь и падаю. Пытаюсь подняться, но тщетно – все же я выпил столько, что эта задача для меня непосильна. Чувство равновесия окончательно покидает меня, мир вокруг начинает вращаться, и сначала я просто скольжу по грязи, а потом кубарем качусь вниз, с небольшого обрыва, прям на дорогу.
Боли не чувствуется, только холод, обида и мерзкий привкус железа во рту. Кое-как мне удается встать на колени, и я шарю здоровой рукой, пытаясь нащупать точку опоры. Это оказывается дверная ручка.
Поднимаю глаза и тут же отшатываюсь. Передо мной – вмурованная в стену железная дверь. Тяжелая, старая, покрытая местами облупившейся голубой краской.
«Черный Король… Черный Король», – всплывает откуда-то эта детская, бессмысленная, почти забытая фраза.
Дверь, которой никогда здесь не было. Которой не должно быть.
Мое потрясение настолько сильно, что я даже немного трезвею. Медленно озираюсь, будто пытаясь поделиться с кем-то своим открытием, но вокруг ни души, даже огонек бара погас, и я стою один перед входом в вязкую темноту, так отличающуюся от безобидной, почти прозрачной темноты городских улиц. Именно это я вижу, когда тяну за дверную ручку, и дверь поддается с тяжелым скрипом. После минутного замешательства я соображаю достать телефон, включить фонарик и осторожно вхожу.
Внутри пусто. Голые стены. Серый потолок. Маленький, можно даже сказать крохотный саркофаг помещения, в полу которого зияет широкий чернильный провал. Кажется, оттуда немного сквозит. В недоумении я осторожно подхожу к краю, но слабый луч фонаря едва пробивает темноту, освещая только шершавые и влажные от сырости стены. Я не отдаю себе отчета, что все еще пьян. Наверно, в какой-то момент я спотыкаюсь или наклоняюсь вперед слишком сильно. Все происходит так быстро и неожиданно, что я не успеваю даже вскрикнуть, только сердце обдает волной леденящего ужаса, когда я срываюсь вниз и разбиваюсь о темноту.