Автор Неизвестен – Племянница словаря. Писатели о писательстве (страница 6)

Городовой вошел в дежурку, доложил околоточному, что два агента охранного отделения, из которых один был в форме, приказали ему отнести «бомбу» и положить ее на стол. Околоточный притворил дверь и бросился в канцелярию, где так перепугал чиновников, что они разбежались, а пристав сообщил о случае в охранное отделение. Явились агенты, но в дежурку не вошли, ждали офицера, заведовавшего взрывчатыми снарядами, без него в дежурку войти не осмеливались.

В это время во двор въехали пожарные, возвращавшиеся с пожара, увидали толпу, узнали, в чем дело, и старик-брандмейстер, донской казак Беспалов, соскочив с линейки, прямо как был, весь мокрый, в медной каске, бросился в участок и, несмотря на предупреждения об опасности, направился в дежурку. Через минуту он обрывал остатки мокрой бумаги с соленого арбуза, а затем, не обращая внимания на протесты пристава и заявления его о неприкосновенности вещественных доказательств, понес арбуз к себе на квартиру.

Карикатура «Пушкин на балу». Конец 1920-х годов

– Наш, донской, полосатый. Давно такого не едал.

Любовь Евгеньевна Белозерская-Булгакова любила рассказывать историю про спиритический сеанс. История такая.

«Кому первому пришла в голову мысль устроить спиритический сеанс, сейчас сказать трудно, думаю, что Сереже Топленинову. Во всяком случае Михаил Афанасьевич горячо поддержал это предложение. Уселись за круглый стол, положили руки на столешницу, образовав цепь, затем избрали ведущего для общения с духом – Сережу Топленинова. Свет потушили. Наступила темнота и тишина, среди которой раздался торжественный и слегка загробный голос Сережи:

– Дух, если ты здесь, проявись как-нибудь.

Мгновение… Стол задрожал и стал рваться из-под рук. Сережа кое-как его угомонил, и опять наступила тишина.

– Пусть какой-нибудь предмет пролетит по комнате, если ты здесь, – сказал наш медиум.

И через комнату тотчас же в угол полетела, шурша, книга. Атмосфера накалялась. Через минуту раздался крик Вани Никитинского:

– Дайте свет! Он гладил меня по голове! Свет!

– Ай! И меня тоже!

Теперь уж кричал кто-то из женщин:

– Сережа, скажи, чтобы он меня не трогал!

Дух вынул из чьей-то прически шпильку и бросил ее на стол. Одну и другую. Вскрикивали то здесь, то тут. Зажгли лампу. Все были взъерошенные и взволнованные, делились своими ощущениями. Медиум торжествовал: сеанс удался на славу. Все же раздавались скептические возражения, правда, довольно слабые.

Наутро обсуждение продолжалось. Лена Понсова сказала:

– Это не дача, а черт знает что! Сегодня же стираю, завтра глажу и иду по шпалам в Москву.

Утром же в коридоре наша «правдолюбка» Леночка Никитинская настигла Петю Васильева и стала его допытывать, не имеет ли он отношения к вчерашнему проявлению духа.

– Что вы, Елена Яковлевна?

Но она настаивала:

– Дайте слово, Петя!

– Даю слово!

– Клянитесь бабушкой (единственно, кого она знала из семьи Васильевых).

И тут раздался жирный фальшивый петин голос: – Клянусь бабушкой!

Мы с Михаилом Афанасьевичем потом долго, когда подвирали, клялись бабушкой…

Волнение не угасало. Меня вызвала к себе хозяйка дома Лидия Митрофановна и спросила, что же все-таки происходит.

Отвечать мне пока было нечего.

Второй сеанс состоялся с участием вахтанговцев, которые хоть и пожимали плечами, но все же снизошли. Явления повторялись, но вот на стол полетели редиски, которые подавались на ужин. Таким образом проявилась прямая связь между духом бесплотным и пищей телесной… Дальше я невольно подслушала разговор двух заговорщиков – Маки (Булгакова) и Пети:

– Зачем же вы, Петька, черт собачий, редиску на стол кидали?

– Да я что под руку попалось, Мака, – оправдывался тот.

– А! Я так и знала, что это вы жульничали.

Они оба остановились, и Михаил Афанасьевич. пытался меня подкупить (не очень-то щедро: он предлагал мне три рубля за молчание). Но я вела себя как неподкупный Робеспьер и требовала только разоблачений. Дело было просто. Петр садился рядом с Булгаковым и освобождал его правую руку, в то же время освобождая свою левую. Заранее под пиджак Булгаков прятал согнутый на конце прут. Им-то он и гладил лысые и нелысые головы, наводя ужас на участников сеанса.

– Если бы у меня были черные перчатки, – сказал он мне позже, – я бы всех вас с ума свел…»

Из Тифлиса к Булгаковым в гости как-то приехала их знакомая Марика Чимишкиан. В это время к ним на Пироговскую пришел по делу Павел Александрович Марков, литературовед, сотрудник МХАТа.

Михаил Афанасьевич сказал ему:

– К нам приехал в гости один старичок, хорошо рассказывает анекдоты. Сейчас он в ванне. Вымоется и выйдет…

Каково же было удивление Павла Александровича, когда в столовую вместо старичка вышла хорошенькая юная Марика!

Однажды Булгаков пошел отмечать Новый Год со своим приятелем – секретарем издательства, в котором печатался. По пути писатель предложил:

– Вы Петр Никанорович, знаете этот дом, а меня там никто не знает. Давайте разыграем их. Представьте меня как иностранца…

Целый вечер Булгаков провел в черной маске, прикидываясь богатым путешествующим иностранцем в сопровождении переводчика Зайцева. Лишь в полночь писатель снял маску и на чистейшем русском языке представился ошарашенным гостям.

Вторая жена Булгакова, Любовь Евгеньевна Белозерская, как-то помогла ему разыграть ленинградскую приятельницу Елены Павловны Лансберг. Белозерская пришла к ней в гости, а позже писатель позвонил в дверь и притворился фининспектором, который собирается описать и вынести всю антикварную мебель хозяйки. Подруга Елены Павловны, не знакомая с Булгаковым, молча наблюдала за процессом, а потом шепотом сказала Лансберг:

– Это авантюрист какой-то! А ты у него даже не спросила документа!

Булгаков выдумывал для своих близких людей удивительные рассказы – шутливые и грустные. Он рассказывал их дома, за чайным столом. Просто рассказывал и не записывал.

К сожалению, только малая часть этих рассказов сохранилась в памяти… Константина Паустовского, вхожего в дом Булгаковых. Позже Паустовский записал их в своей «Книге скитаний».

Теперь и мы имеем возможность познакомиться с этими устными рассказами Булгакова, очень похожими на анекдоты.

1. Булгаков пишет каждый день Сталину длинные и загадочные письма. Подписывается: «Тарзан».

Сталин каждый раз удивляется и даже пугается. Он любопытен и не ленив, в отличие от большинства граждан России, письма читает до конца… Вызывает Берию (а может быть, Ягоду или Ежова – А.К.) и требует, чтобы тот нашел и доставил к нему автора этих писем. Вождь сердится: – Развели в органах тунеядцев, одного человека словить не можете!

Булгакова находят и доставляют в Кремль. Сталин пристально, даже доброжелательно его рассматривает, не торопясь, раскуривает трубку и спрашивает:

– Это вы мне письма пишете?

– Да, я, Иосиф Виссарионович.

Молчание.

– А что такое, Иосиф Виссарионович?

– Да, ничего. Интересно пишете.

Молчание.

– Так, значит, это вы – Булгаков?

– Да, это я, Иосиф Виссарионович.

– Почему брюки заштопанные, туфли рваные? Ай, нехорошо! Совсем нехорошо!

– Да так…Заработки вроде скудные, Иосиф Виссарионович.

Сталин поворачивается к наркому снабжения:

– Чего ты сидишь смотришь? Не можешь одеть человека? Воровать у тебя могут, а одеть одного писателя не могут? Ты чего побледнел? Испугался? Немедленно одеть. В габардин!..А ты чего сидишь? Усы себе крутишь? Ишь, какие надел сапоги! Снимай сейчас же сапоги, отдай человеку. Все тебе сказать надо, сам ничего не соображаешь!

И вот Булгаков одет, обут, сыт, начинает захаживать в Кремль, и у него завязывается со Сталиным неожиданная дружба.

Такое случается с вождями – вдруг, ни с того, ни с сего проявить «милость к падшим», да еще попутно унизить своих соратников.

2. Сталин иногда грустит и в такие минуты жалуется Булгакову:

– Понимаешь, Миша, все кричат – гениальный, гениальный. А не с кем даже коньяку выпить!

3. Однажды Булгаков приходит к Сталину усталый и в глубоком унынии. Вождь к нему со всем вниманием: