Автор Неизвестен – Лауреаты Лондонской литературной премии. Альманах-приложение к журналу «Российский колокол» (2015–2019). Выпуск 2 (страница 5)
Глава 5
Дореми
С Дореми мы познакомились в сентябре две тысячи восьмого года, нам было по двадцать три, и мы пришли на первый урок композиции первого же курса вечерней художественной школы.
Дореми – очень красивый молодой человек, одет был в белый свитер с рельефным узором «косичка», который самым беззастенчивым образом только подчеркивал его природную привлекательность. Я, сидя чуть правее и позади остальных, у окна, бесцеремонно рассматривала собравшихся, то и дело возвращаясь и любуясь крупными шоколадными кудрями незнакомого парня.
Он спиной почувствовал мой цепкий взгляд, встал и, передвинув стул, сел со мной рядом. Так началась наша дружба.
Именно дружба.
У нас совпадали вкусы и привычки. Все, кроме одного… Дореми оказался законченным романтиком и однолюбом. Его первая любовь, девушка с редким именем Кира, давным-давно уехала из их родного Хабаровска, когда Дореми было шестнадцать, даже не подозревая о чувствах молодого человека.
Какое-то время он пытался найти ее в Сети и не терял надежды, но пока это не принесло никаких результатов.
Девушка словно испарилась… Возможно, конечно, просто вышла замуж и сменила фамилию или вообще пользовалась каким-нибудь странным ником. Да и Дореми она знала под другим именем…
Когда его родители, молодые хирурги, работавшие в клиническом центре онкологии, ждали первого ребенка, они просили Бога об одном: «Господи! Пошли нам девочку. А имя мы ей уже придумали. Мы назовем ее Софьей! Боже, ведь ты не допустишь крушения наших надежд. Да и нет у нас для мальчика никакого подходящего имени! Разве только Дормидонт!»
Наверное, Бог не услышал их молитвы.
Или же у него были совершенно иные планы…
А возможно, он воспринял обращение будущих родителей как вызов или шутку и таким образом подшутил сам. Можно, конечно, допустить, что это имя ему просто пришлось по душе…
Но в положенный срок родился крепкий и здоровый малыш. Только это был мальчик. Красивый темноволосый мальчик!
Родителям Дореми ничего не оставалось, как трижды кивнуть в знак согласия, когда повидавшая многое на своем веку пожилая сотрудница загса трижды повторила свой вопрос, облекая его в различные слова:
– Очень необычное имя… Греческое. Старинное. Мне так и записать: Д-О-Р-М-И-Д-О-Н-Т?
– Именно, – ответили, ничуть не смущаясь, молодые родители.
– Это в чью-то честь? – поинтересовалась регистратор, но уже безо всякого энтузиазма в голосе.
– Это условие Договора, – не сговариваясь, одновременно произнесли непреклонные молодые люди.
– Договора? Интересно-интересно… А знаете, вчера тоже мы тут регистрировали очень редкое имя. Конечно, не такое благозвучное, как ваше. Представляете, мальчика назвали Нестором! Итак, мы запишем – Дормидонт? – последний раз уточнила добрая женщина.
– Да-да! – закивали родители.
Дореми повезло.
Когда в первом классе школы номер девятнадцать проходила перекличка, то кроме его редкого имени назвали еще с десяток похожих: Захар, Севастьян, Илья, Кирилл, Василий, Григорий… Поэтому не было у мальчика проблем с прозвищами. Никто и не придавал особого значения необычности его имени, которое имело свою историю, притом довольно красивую.
Первый раз молодой человек всерьез задумался, а не сменить ли ему имя, когда подавал документы на физический факультет Томского государственного университета. Молодая девушка из приемной комиссии не смогла с первого раза даже просто повторить его, основательно не исковеркав.
Поэтому в двадцать лет, когда требовалась замена документа, Дореми получил новый паспорт, где было записано:
«Дориан Всеволодович Купер».
Когда Дориан поведал мне всю эту историю, я, вспомнив своих родителей, уже не считала, что их эксперимент был таким уж жестоким…
У родителей Дормидонта были куда более изобретательные мозги. Однако я придумала ему другое короткое имя: Дореми.
Получилось как-то очень музыкально, да он к нему почти сразу же привык. А поскольку теперь мы были еще и причастны к высокому искусству, то, будучи, например, в хорошем расположении духа, я иногда называла Дореми Греем.
По аналогии с Дорианом Греем…
Такая вот история.
Во всяком случае, его акварельный портрет, написанный мной на третьем курсе художественной школы, висит теперь в огромной прихожей Дореми, на левой от входа боковой стене, прямо над большим черным кожаным диваном, и отражается еще и в стеклах шкафов-витрин, стоящих вдоль противоположной стены.
Преподаватели художки часто просили Дореми позировать. Время от времени он соглашался посидеть на уроках живописи. Да и потом, когда обучение в художественной школе осталось только в наших воспоминаниях.
В Дореми меня всегда восхищает его какая-то жертвенность или желание быть полезным. Редкое качество в наше время, согласитесь.
В нем мне нравится все.
Абсолютно.
Я уже привыкла и к некоторым его странностям. Мне даже начинает казаться, что это исключительно его изюминки. Вообще великое счастье иметь в друзьях человека, который думает так, как ты, и может в глаза сказать о том, что накипело, не ища предлогов, чтобы увильнуть от не всегда удобного разговора.
Дореми я доверяю безоговорочно. Поэтому о своих долговременных планах или сиюминутных желаниях сообщаю по мере их созревания…
Теперь, стоя уже с уличной стороны дверей общежития, я позвонила ему и сказала, что ночевать дома не могу.
– Что-то случилось? – спросил Дореми.
– Там кошмар… Расскажу, когда приеду! Чего-нибудь выпить есть? – упавшим голосом прошептала я.
– Весь бар в твоем распоряжении! – ответил Дореми.
Из дневника Евы:
Глава 6
Что сказал покойник
– Такая тупость! Представь, самое первое, что пришло мне в голову, когда я увидела его, лежащего на полу с широко открытыми удивленными глазами: «А где ботинки?»
– Ботинки? – переспросил Дореми.
– Ну да! Обувь всегда предает хозяина.
Я перевела взгляд на свои черные «лодочки» и, посмотрев на них с легким осуждением, продолжила:
– Она, эта обувь, буквально соскальзывает с ног, типа: «Я тут ни при чем!» Однажды, правда издалека, я увидела сбитую на перекрестке молодую девушку… Объясни, как длинный сапог, застегнутый на молнию, мог оказаться метрах в пяти-семи от тела?