Авина Сент-Грейвс – Скорпион (страница 13)

Я хочу знать всё о ней.

Зелёный — всё ещё её любимый цвет? Она по-прежнему слушает грустную музыку в душе? Пьёт кофе с молоком, или жизнь заставила перейти на чёрный? Она всё ещё хочет стать журналисткой? Всё ещё поджаривает хлеб в тостере, предварительно намазав маслом?

Я делаю глоток воды, чтобы прогнать ком в горле.

— Почему ты решила пойти в армию?

Залак замирает, наан на полпути ко рту тоже. Мой взгляд падает на татуировку скорпиона на её руке, и мне вдруг страшно хочется рассмотреть её поближе.

Медленно она кладёт лепёшку на стол и откидывается на стуле, хмуря брови, будто прошло так много времени, что она забыла ответ.

— После той ночи… — она откашливается и выпрямляется, наконец глядя на меня, — учиться на журналистику, политологию или что-то ещё казалось бессмысленным. Денег хватило на пару месяцев, а потом — ничего. Я не могла устроиться на постоянную работу, поэтому какое-то время работала в рознице. Офис — просто кошмар. А потом я увидела рекламу о наборе в армию. Еда, жильё, зарплата и место, совершенно не похожее на мою прежнюю жизнь — это было именно то, что мне нужно.

Я стараюсь не моргнуть. Она всегда пыталась доказать что-то матери, и лишь позже я понял: она сбежала, чтобы доказать себе, что чего-то стоит.

— И ты выбрала снайпера? Почему-то мне кажется, наши стрельбы по мишеням на винограднике вдохновили тебя на карьеру.

— Не льсти себе. Мы стреляли из обычных фермерских винтовок.

— Слишком поздно. Я беру на себя полную заслугу за твоё знакомство с оружием. — Ухмыляюсь, затем насвистываю, разглядывая её. — От стрельбы по бутылкам до рекорда по подтверждённому убийству с тысячи трёхсот метров. Для тебя нет предела.

Лёгкий румянец на её щеках только укрепляет мою уверенность: я верну свою девушку.

— Просто условия были идеальными.

— Не принижай свои достижения.

— Это рекорд для женщин, — поправляет она. — У мужчин результаты в два раза лучше. Якобы.

Её ответ заставляет меня улыбнуться. Потому что теперь я могу сыпать статистикой и очаровывать её фактами.

— Женщины составляют восемнадцать процентов армии, и только два процента снайперов — женщины.

Как я и ожидал, её глаза слегка расширяются. Я подготовился, и она это знает. Сегодня вечером очки в мою пользу.

— Рекорд по дальности принадлежит пятидесятивосьмилетнему украинцу. Если посмотреть топ-20 самых дальних выстрелов, там нет ни одной женщины, а все мужчины либо седые, либо с залысинами. Хотя ты была бы в этом списке, если бы данные обнародовали. И, вероятно, самой молодой.

Что-то тяжёлое сжимает грудь, когда она переводит дыхание.

— Полторы тысячи метров.

Я моргаю.

— Что?

— Вот какую цель я поставила, как только специализировалась, — объясняет она, ковыряясь в еде. — В XIX веке один мужчина совершил подтверждённое убийство с тысячи четырёхсот метров. Без прицела, без наводчика, с обычной винтовкой. Если он смог, то и я смогу… По крайней мере, так я себе говорила.

— Ты была близка.

— Двести метров — не близко. — Я ухмыляюсь её возмущению, но тут её голос становится мрачным. — Моя мать умерла, так и не получив второго сына. Но в итоге она его получила.

— Нет, она получила кое-что лучше.

Выжившую.

Мои слова повисают в воздухе, и я жалею, что произнёс их — теперь она замолчит. А мне хочется слышать её голос, напоминающий, что всё это реально.

Я не мечтаю о её возвращении.

Я до сих пор помню её взгляд перед тем, как потерять её. Ту ярость в голосе, когда она приказала мне уйти.

Почему я послушался? Почему не настоял на том, чтобы остаться — на случай, если я ей понадоблюсь? Я мог ждать её у дороги или пробраться через окно в полночь.

Может, если бы я не ушёл, наши семьи были бы живы. Может, она стала бы журналисткой, отец не заболел бы, а мать не последовала бы за ним.

Я цеплялся за надежду, что всё вернётся на круги своя, как только она вернётся. Но это была иллюзия, доступная только наивным детям.

И всё же я хочу верить. Потому что тогда мир не был таким пустым.

Я допиваю воду и киваю на футболку, которую она получила на школьной экскурсии на пляж.

— Помнишь, как ты застряла в туалете на два часа и вернулась к группе в слезах?

Залак напрягается.

Чёрт.

Блять.

С ней я теряю голову. Ничто не работает, когда дело касается её. Лучше бы промолчал. Даже разговор о погоде был бы лучше, чем напоминание, что я — влюблённый щенок, который десять лет только и делал, что ждал её.

Я хранил её вещи в своей комнате, мать твою.

Когда наши взгляды встречаются, я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не притянуть её к себе. Потому что, когда она говорит, её голос дрожит, и это чувствуется, будто сотня ножей вонзается мне в грудь.

— Ты сохранил мои вещи.

— Да.

— Десять лет.

— Я хранил бы их всю жизнь.

Её глаза наполняются влагой.

— Ты не знал, вернусь ли я.

— Я знал, что мы встретимся. В этой жизни или следующей.

Она не отвечает. Просто помогает мне помыть посуду и шепчет «спасибо», провожая к двери.

Шаг за шагом я верну её.

Не прежнюю Залак, а ту, что выжила.

Глава 7

Залак

Я чувствую себя старухой.

Шея ноет после неудобного сна, спина болит из-за слишком резкого чиха. А теперь ещё и ортопедические стельки в ботинках. Если тренировки с физиотерапевтом казались унизительными, то рекомендация носить эти проклятые вкладыши как можно чаще и вовсе ударила по моей гордости.

Матис не шутил с моей реабилитацией.

Три раза в неделю ко мне приходит физиотерапевт, плюс курс обезболивающих и упражнения, которые нужно выполнять трижды в день. Честно говоря, ноге никогда не было так хорошо. Но спала я всё равно меньше, чем нужно.

Ботинки хлюпают по мокрой траве, пока я иду к главному дому. Матис подробно объяснил мне мои обязанности, рассказал об «Исходе» и о том, что сейчас творится в мире поддельных денег. Я, конечно, не до конца понимаю, во что ввязываюсь, но мне уже всё равно.

После двух с половиной лет монотонности наконец-то что-то изменится. Больше не придётся жить от драки до драки, лишь бы хоть что-то почувствовать. Теперь каждый день будет другим.

Да, возможно, роль няньки мне быстро осточертеет, но пока это единственная причина, по которой я вообще встаю с постели.

Комок грязи шлёпается на мои штаны, и я ворчу, отряхивая его. Если уж быть совсем честной, часть моего волнения связана с тем, что я не одевалась так… презентабельно уже несколько лет. И где-то глубоко внутри всё ещё теплится глупое желание произвести на него впечатление.

Поздний ветерок пробирает до костей, и я вздрагиваю, застёгивая кожаную куртку до конца. По совету его величества, я оставила пистолет в сейфе — скоро у меня будет собственное, неотслеживаемое оружие.

Телефон вибрирует в кармане. Хмурясь, я читаю сообщение от Эми: