Августин Ангелов – Выжить в битве за Ржев (страница 36)

— Кончили не всех, — мрачно констатировал Ловец, присаживаясь на ящик рядом. — Отползли враги, чтобы снова приползти потом. Твоя рана как, не гноится?

— Санинструктор обработала. Девка молодая, но рука твердая, — усмехнулся Чодо. — Говорит, что кость не задета. Пуля через мышцу прошла навылет. Повезло мне. Через пару недель заживет. Ты сам как?

— Я в порядке. Воюю, — сказал Ловец.

А таежник неожиданно начал рассказывать. Голос у него был низкий, монотонный, будто он вел охотничью байку у костра.

— А знаешь, пока ты там, на высоте, с фрицами перестреливался, тут у нас за холмом тоже повеселиться пришлось. Лазарет-то наш — он в старой немецкой землянке, что под скатом высоты. И немцы, которых наши отрезали от своих танковым прорывом, к нам сюда завалились. Когда они пытались искать пути для отхода, то увидали наш медпункт и подумали, что здесь слабое место, и можно будет через нас пройти по тыльной стороне холма. Человек двадцать, не меньше, их было. Вот нагло и полезли. Ну и мы, раненые, значит, дали отпор.

В его рассказе не было пафоса, только сухие факты, но Ловец сразу представил картину. Лазарет прикрывала лишь горстка раненых бойцов, еле державшихся на ногах. А тут — ярость отступающих немцев, их отчаяние и желание прорваться любой ценой к своим.

— Я лежал у входа, — продолжал Чодо. — Винтовку свою держал рядом все время. Санинструктор кричала мне: «Ты куда, раненый!». А мне что? Лежать и ждать, пока меня, как тетерева на току, фрицы пристрелят? Не по-нашему это, не по таежному обычаю. Потому я, как неладное почуял, выстрелы услышал вблизи, выполз к брустверу. Вижу — бегут, пригнувшись, и на бегу в наших стреляют. Ну и я стрелять начал.

— И как справился? — поинтересовался Ловец.

Охотник рассказал дальше:

— Первого — унтера их, что пасть разевал, орал что-то и пистолетом размахивал, — сразу взял на мушку. Выстрелил. Он упал и не шевелился больше. Другие залегли. Начали по мне прицельно стрелять из своих карабинов. Да стрелки плохие оказались. Только земля рядом со мной от их пуль чуть осыпалась. Тут и наши ребята ко мне подтянулись из лазарета. У одного, раненого в левое плечо, «папаша» был с полным диском. А второй, тоже с простреленной ногой, как я, вооружился «Светкой», вроде твоей, только простой, без оптики. Отстреливаться мы начали, но мало нас было… А фрицы пошли в последний бросок. Видно, они решили, что нас быстро числом задавят. Кинулись вперед все вместе, чтобы гранатами закидать. Тут уж я не церемонился. Как на облаве, когда волки на тебя идут. Не спеша. Вдох. Выдох. Выстрел. Перезарядка. Еще выстрел. Они близко уже были, метрах в пятидесяти. Один с гранатой бежал — упал, не докинув. Другой, здоровый, в каске, из-за камня выглядывал, целился в меня. Пулю получил в лоб и перестал целиться. Главное с ними — паники не допустить. Если дашь слабину, то задавят. А мы их встретили спокойным, метким огнем. Хоть и трое нас было, но отбились. Немцы напоролись на наши пули и засуетились, отошли… Шесть фрицев я положил. Наши двое раненых еще двух или трех подстрелили. Остальные кинулись обратно, да попали под танковый пулемет…

— Значит, показал ты немцам кузькину мать! А я думал, что лежишь и болеешь спокойно в лазарете, — улыбнулся Ловец.

Чодо сделал последнюю затяжку, бросил окурок на дно окопа, притопнув его здоровой ногой, потом взял в руки свою винтовку и погладил ее нежно кончиками пальцев, проговорив:

— Вот она, красавица моя, выручила. Без оптики — не попал бы так, чтобы наповал сразу. А с оптическим прицелом — как на ладони все было.

— Охотничий навык, он и на войне пригождается, — заметил Ловец.

А Чодо, кивнув, сказал:

— Зверь, он и есть зверь, хоть на двух ногах, хоть на четырех. Мясо, да шкура. Только шкуры разные, а мясо и кровь тоже красные…

Ловец слушал, кивая. В этом простом, жестоком рассказе была вся суть солдатского подвига — сражение не за какие-то идеи, а за жизнь свою и тех, кто рядом. Чодо не думал ни о коммунизме, ни о капитализме, защищая лазарет. Он думал лишь о том, что в землянке — раненые, что санинструктор, молодая девушка, которая ему ногу перевязывала, кричит от страха, и что, если эти «двуногие волки» прорвутся — всем конец. И он, таежный охотник, сделал то, что умел лучше всего — четко, без промахов, отстреливал очередных «озверевших немцев», угрожавших смертью всем тем, кто пытался защититься от их нашествия.

— Это настоящий подвиг, — хрипло сказал Ловец. — Лазарет удержал. Людей спас.

— Таежник я, — просто ответил Чодо. — В тайге оставлять своих на растерзание зверям — самый большой грех. Тут, на фронте, то же самое.

Ловец взглянул в темноте на его решительный, жесткий профиль на фоне снега и понял, что этот человек готов погибнуть, но спасти тех, кто рядом. Не из-за какой-то идеологии, не из страха перед системой, а из своего простого, таежного, но железного понимания: пока жив, надо бороться с врагом.

— Ты отдыхай пока, — сказал Ловец, поднимаясь с ящика. — Как окрепнешь — жду тебя на передовой. С твоими глазами да умением ветер чувствовать, — мы этим фрицам еще покажем, где раки зимуют!

Чодо лишь кивнул. Война для него стала просто новой, страшной охотой. И он был готов опять выйти на охотничью тропу, чтобы отстреливать оккупантов. Впрочем, Ловец не удивлялся. Суровые времена всегда порождали суровые нравы.

Он хлопнул Чодо по плечу и коротко бросил: «Выздоравливай, браток». Охотник лишь кивнул, уже снова уставившись в темноту, его пальцы привычно обхватили цевье снайперской «Мосинки». Он слушал ветер.

Когда Ловец двинулся по траншеям обратно, обходя холм, его внимание привлекла суета возле того места, где находился блиндаж Орлова с его отдельным пунктом особой связи. Там внутри горел свет, раздавались голоса. На фоне подсвеченного изнутри проема входа стояла незнакомая фигура коренастого человека в полушубке и в папахе, с какой-то папкой под мышкой. А рядом — знакомый, чуть сутулый, силуэт Орлова в шинели и с ушанкой на голове. Его характерные круглые очки не оставляли снайперу никакой возможности спутать особиста с кем-то другим.

От неожиданности Ловец остановился, стараясь разглядеть в темноте, кто же это в папахе? Попаданец было подумал, что, наверное, папаху носит командир очередного батальона из подкрепления, которое прибыло сегодня. Но, полковничью папаху вряд ли носил простой комбат. Или, может, сам командир полка пожаловал к ним на передовую?

Пока он пытался понять, справа за спиной послышался голос Смирнова:

— Вот и начальство нас навестило.

«Опять следил за мной, гад ползучий», — подумал Ловец.

Но вслух спросил:

— Что еще за начальство? Комполка, что ли, приехал посмотреть на окопников?

Смирнов не ответил, но тут Орлов, услышав их голоса, позвал Ловца. Голос особиста прозвучал напряженно, почти тревожно. Уже по одному этому тону младшего лейтенанта госбезопасности стало ясно, что начальник стоит рядом с ним в этой самой папахе.

Ловец двинулся навстречу. По пути он машинально проверил, застегнут ли маскхалат, скрывает ли он бронежилет и тактическую разгрузку. Он совсем не хотел сходу шокировать начальство, шел, чувствуя, как внутри все сжимается от тревожного предчувствия. Возможно, это тот самый тип, чей призрачный образ маячил за всеми действиями Орлова? И, может быть, тот, чья воля спасла их от немецких атак, вытребовав в последний момент танки и самолеты, чтобы отбросить немцев от высоты? Если это так, то кто же он? Кто-то из штаба фронта? И теперь Ловец шел, чтобы посмотреть в глаза новой загадке.

Как только Ловец приблизился, Орлов заговорил тихо, но отчетливо, с какой-то казенной, почти церемонной интонацией:

— Товарищ Ловец. Вас к себе требует майор государственной безопасности. Для отчета о действиях группы и постановки новых задач.

«Ну вот, начальство из НКВД прибыло по мою душу, — с ледяной ясностью подумал Ловец. — Значит, сейчас начнется самое интересное».

Ловец молча кивнул. Его взгляд скользнул по фигуре майора. Тот стоял, чуть расставив ноги в добротных, не по окопному чистых валенках, руки в глубоких карманах полушубка из овчины, похожего на дубленку. Лицо в профиль на фоне дверного проема блиндажа, подсвеченного изнутри керосиновой лампой, казалось высеченным из гранита: массивный подбородок и прямой тяжелый нос напоминали истукана с острова Пасхи. В его уверенной осанке угадывалась привычка руководить ситуацией, а не прогибаться под нее.

— Майор Угрюмов, — отрекомендовался тот, не протягивая руки. — Пройдемте для разговора.

Он указал рукой на блиндаж, приглашая снайпера внутрь. Ловец подчинился. От этого человека исходила власть и готовность в любой момент ее применить. Внутри никого не было. Все остались снаружи. Они охраняли. Когда Угрюмов захлопнул за собой дверь, Ловец внимательно рассмотрел его лицо, перечерченное старым сабельным шрамом. Перед ним находился не штабной кабинетный червь, а настоящий волкодав сталинской закалки.

Голос майора был низким, глуховатым, без эмоций, когда он сказал:

— Вы — тот самый Ловец. Расскажите о себе.

Это было требование подтвердить свою сущность, и Ловец ответил:

— «Ловец» — это мой позывной. Я снайпер из Особого резерва, — четко озвучил попаданец свою легенду.