Августин Ангелов – Выжить в битве за Ржев (страница 28)

Сценарий второй: полуправда. Скажу, например, так: «Я снайпер из особого резерва. Видел заметку о тебе в „Красной звезде“. Ты талантлив, отлично стреляешь, и мне нужен такой напарник». Это гораздо проще и вполне сработает на уровне моей формальной легенды. Но этого мало. Как смотреть в глаза человеку, которого знаешь с детства по рассказам родных и фотографиям, который для тебя — пример, гордость, легенда и боль от потери, и, при этом, притворяться просто старшим товарищем? Как скрою дрожь в голосе, когда буду звать его просто «Коля»? Как не выдать себя эмоциями? И ведь он обязательно что-нибудь почувствует и начнет расспрашивать.

Сценарий третий: дистанция. Держать его в группе строго, как подчиненного. Постараться обойтись без всяких сантиментов и объяснений. Только приказы, только боевые задачи. Но это потребует от меня постоянной борьбы с самим собой. И дед обязательно почувствует фальшь! Вот и получается, что я не готов к встрече с ним, — с горькой ясностью понял Ловец. — Совсем не готов!'

Он умел маскироваться, умел ориентироваться в бою, скрывать страх и терпеть боль. Но скрывать правду от самого близкого человека, которого так стремился увидеть, на примере которого вырос, но который сейчас был так молод и так далек от понимания этой страшной правды о чудовищных потерях в этой войне и о том, к чему придет Советский Союз вместо построения коммунизма… Это была задача совсем иного порядка. Психологическая дилемма. И Ловец не знал, хватит ли ему воли решить ее так, чтобы и деда не подвести, и себя не подставить?

Он вспомнил бабушкины слова, сказанные много десятилетий спустя после этой войны, когда она уже совсем состарилась и сильно болела незадолго до смерти, но все еще с прежней любовью смотрела на фотографию погибшего деда, рассказывая уже повзрослевшему внуку: «Коля такой был… энтузиаст. Светлый, добрый, бескорыстный, готовый прийти на помощь… И он искренне верил во все это — в коммунизм, в Сталина, в мудрость партии, в советских людей, в справедливость, в то, что после войны все будет по-честному. Так и погиб с этой верой. Может, и к лучшему, что не дожил, не увидел…» Ловец тогда, в юности, еще не прочувствовал и не понял до конца эту горькую мудрость. Теперь понимал, но не знал, как же рассказать этому «светлому» юноше «энтузиасту» о развале огромной страны, победившей в страшной горячей войне Германию, но проигравшей «Холодную войну» тем самым союзникам, которые сейчас, в 1942-м, поддерживали СССР ленд-лизом? Как намекнуть этому «строителю коммунизма», что его идеалы будут растоптаны, извращены, осмеяны? Что все усилия тщетны и, в конце концов, победит капитализм? Это было бы убийством деда. Не физическим, но, возможно, более страшным — убийством его идеалов, всего того, во что дед верил и ради чего воевал.

В ту ночь Ловец так и не поспал. И когда перед рассветом в блиндаж, осторожно ступая, вошел Орлов, снайпер уже сидел на краю нар одетый, протирая при свете огня в печурке ветошью ствол своей «Светки». Движения его были автоматическими, а лицо напоминало застывшую восковую маску, лишенную эмоций. Но внутри у него по-прежнему бушевали противоречивые мысли. И он никак не мог выработать четкий план того, как же поведет себя с дедом.

— Ваш Денисов уже прибыл в расположение роты, — тихо сказал особист. — Ожидает на КП у Громова.

Ловец кивнул. Он встал осторожно, чтобы не разбудить Смирнова и Ветрова, и зачем-то надел свой необычный маскхалат. Он сделал это машинально, словно то был некий доспех, защищающий от лишних эмоций, маска бесстрастного специалиста, обезличенного «товарища Ловца», за которой можно было спрятаться от бурных эмоций при встрече со своим живым дедушкой.

Дорога до блиндажа ротного показалась бесконечной. Небо на востоке светлело, и по вымерзшим траншеям, чуть пригнувшись, уже брели проснувшиеся бойцы, тащили котелки с едой, слышались обрывки разговоров, тихая ругань и кашель. В морозном воздухе затрещали пулеметы и начали «петь» мины, разрываясь пока с перелетами. Обычное пробуждение на переднем крае в этом позиционном тупике. А Ловец шел за Орловым, не обращая ни на что внимания, весь сосредоточившись на том, чтобы дыхание было ровным, лицо — суровым, а шаг — твердым.

В блиндаже Громова пахло махоркой, луком и вареной картошкой. Сам ротный, мрачный и не выспавшийся, сидел у телефонного аппарата и записывал какие-то указания, что-то отмечая на карте. Рядом, у печурки, стоял он. Рядовой Николай Денисов. Вживую он казался еще моложе, чем на фотографиях. Высокий, плечистый, но еще с юношеской угловатостью в движениях. Лицо, обветренное, но без морщин, с ясным, открытым взглядом, который сразу уткнулся в Ловца. На Денисове была полинялая шинель, а на ногах — поношенные сапоги. За плечами — брезентовый вещмешок, в руках — «Светка» с оптическим прицелом и с аккуратно обмотанным белой тканью стволом.

— Товарищ снайпер, рядовой Денисов прибыл в ваше распоряжение по приказу командования, — отрапортовал он четко, по-уставному, голос, немного скрипучий от холода, был полон готовности к службе и уважения к командиру группы, к засекреченному снайперу из Особого резерва, как ему уже сказали про Ловца.

В этот момент Ловец увидел не просто своего деда с фотографии и не просто бойца. Он увидел мальчишку, который еще вчера, кажется, гонял мяч на стадионе «Динамо», с жаром спорил о чем-то на комсомольском собрании, влюблялся в красивую девушку с соседней улицы, которая потом стала бабушкой самого Ловца. И этого мальчишку война загнала в промерзлый окоп под Ржевом, дала в руки винтовку и приказала убивать оккупантов. Но не сломала. Не погасила тот внутренний свет, что читался в его глазах.

«Здравствуй, дед», — прошептал про себя Ловец. Но вслух сказал, стараясь, чтобы голос звучал сухо и деловито:

— Вольно. Рад, что прибыл. Читал о твоих успехах в газете.

Николай Денисов слегка выпрямился, в глазах его мелькнула гордость, и он выпалил:

— Постараюсь оправдать доверие!

Лейтенант Громов, наблюдавший за сценой встречи этих двоих, хмыкнул:

— Опять ты, Ловец? Отряд под себя собираешь в такую рань? Ладно, забирай своего ворошиловского стрелка, а то он у меня уже половину всей картошки с луком прикончил. Только смотри, чтоб не подвел. У нас тут не на стрельбище.

— Не подведет, — коротко бросил Ловец, уже отворачиваясь. — Пойдем, Денисов. Покажу, где разместишься и расскажу о наших задачах.

Он повел Николая за собой по траншее к своему блиндажу, чувствуя на спине его пристальный, изучающий взгляд. Молодой снайпер шагал за ним легко, внимательно и с интересом оглядывая позиции роты, несмотря на усталость с дороги, проделанной пешком в ночи сквозь пургу за провожатым.

— У вас тут, товарищ Ловец, порядок куда больше, чем у нас на прежнем участке, — не выдержал он, нарушив молчание. — Траншеи полного профиля и бойцы выглядят… не такими усталыми.

— Порядок — залог выживания. Немцы это хорошо знают, потому и строят такие добротные траншеи и блиндажи, которые мы отбили у них, — отозвался Ловец, не оборачиваясь. — А наши беспорядок и неразбериха только кормят немецкие пулеметы. Так что есть, чему учиться у противника.

В бывшем блиндаже немецких связистов, где уже возились у котелка с кашей, сдобренной ленд-лизовской тушенкой, Смирнов и Ветров, Ловец представил им новичка, потом кивнул ему на свободные нары в углу.

— Это твое место. Вещи сложишь там. Сейчас отдохнешь с дороги, потом начнем боевую учебу. Первое — изучение местности и правил работы в нашей группе.

Николай аккуратно снял вещмешок, поставил винтовку к стене. Его взгляд сразу упал на разложенные на верстаке приборы Ловца — тепловизионный прицел, сканер частот и остальное. Глаза рядового расширились от неподдельного изумления.

— Это… что? Ваше секретное оружие, товарищ снайпер? — спросил он почти благоговейно.

— Мои инструменты, — поправил Ловец. — Они помогают видеть ночью, определять дистанцию, слушать и заглушать вражеские частоты. Часть из них тебе покажу и, может быть, даже доверю. Только, это позже. Сначала ты должен показать мне все, что умеешь делать без них.

— Понятно, — кивнул Николай, но его взгляд все еще скользил по загадочным устройствам. — Наши ученые, наверное, такие же полезные приборы сделают после войны для народного хозяйства, когда победим и вернемся к поступательному строительству коммунизма.

Ловец отвернулся, делая вид, что копается в рюкзаке. Эта фраза, сказанная с такой простой и несокрушимой верой, обожгла, как раскаленное железо. Знал бы он, что будет на самом деле! Какой уж там коммунизм, одна бравада, закончившаяся полным развалом СССР!

— Да, — хрипло пробормотал Ловец. — После войны… много чего будет. Но нам сперва до победы надо дожить.

Смирнов, разливая чай по кружкам, многозначительно переглянулся с Ветровым. Он-то, как бывалый опер НКВД, которым служил еще до войны, уже чувствовал неладное в поведении своего неформального командира, его необычную скованность, появившуюся в присутствии новенького рядового стрелка.

Все то утро Ловец провел, балансируя внутри себя словно на лезвии ножа, стараясь не скатиться в эмоции. Внешне он был строг, точен, немногословен. Показывал Николаю сектора обстрела с их высотки и маршруты проходов в сторону немцев, учил вычислять ловушки на местности, объяснял систему условных сигналов, утвердившихся уже в их группе, и порядок отхода. Попаданец по-прежнему действовал профессионально и безупречно. Но внутри у него все сжималось в тугой, болезненный узел каждый раз, когда он ловил на себе прямой, доверчивый взгляд крупных серо-голубых глаз своего очень молодого деда, выслушивая его наивные вопросы.