Августин Ангелов – Выжить в битве за Ржев. Том 6 (страница 41)

— Векслер, — произнес он тихо, но в голосе его звучал металл. — Ты провалил оборону. Ты не смог удержать деревню. Ты позволил русским прорваться и уничтожить наших людей.

Фельдфебель попытался возразить, закашлялся, выплюнув кровь:

— Герр гауптштурмфюрер, я сделал все, что мог… Русских было слишком много… Они зашли с флангов… У них было больше пулеметов, а заминировать подходы мы не успели…

— Молчи! — рявкнул Зибер, и его голос эхом разнесся по пустынной деревенской улице. — Ты не выполнил приказ. Ты не организовал оборону. Ты позволил Ловцу войти в деревню и убить немецких солдат. Ты виноват в том, что мы проиграли этот бой!

Он шагнул ближе, и Векслер инстинктивно попытался отползти глубже под доски, но раненое тело не слушалось его. Пожилой фельдфебель смотрел в глаза Зибера и видел там смерть.

— Герр гауптштурмфюрер… Я верно служил Германии… Я воевал с 1914 года… У меня есть семья… Жена, дети…

— Мне плевать, — оборвал его Зибер. — Мне плевать на твою семью, на твою службу, на твою жизнь. Ты был слаб. Ты не справился. Ты позволил русским победить. И за это ты заплатишь!

Зибер вытащил нож, — тот самый, которым он ударил Клавдию. Лезвие тускло блеснуло в свете пожара. Векслер закричал, умоляя о пощаде, но Зибер не слушал его причитания.

Он наклонился, схватил фельдфебеля за волосы, запрокинул его голову назад и одним резким движением перерезал ему горло. Кровь хлынула на землю, смешиваясь с пеплом и грязью. Векслер захрипел, дернулся несколько раз и затих, уставившись на свой пулемет мертвыми глазами.

Зибер вытер нож о мундир убитого и спрятал его обратно в ножны. Он смотрел на труп Векслера без всякой жалости.

— Ты был слаб, Бруно, — прошептал он. — Слабые не должны жить. Ты испортил мне охоту, пропустил русских. И теперь ты — никто. Просто еще один труп в этой проклятой войне. И ты никому не расскажешь о моем позоре. Никто не узнает, что русский диверсант побил меня в драке. Мне не нужны свидетели моего позора, вроде тебя.

Он перешагнул через тело Векслера, потом отвернулся и пошел дальше, перешагивая через мертвые тела солдат. Он не оглядывался. Направившись к лесу, оставляя за спиной догорающую деревню, он не чувствовал ничего, кроме холодной, ледяной пустоты внутри. А в голове его пульсировала одна всепоглощающая мысль: «Я отомщу за этот позор. Я отомщу тебе, Ловец! И всем остальным, кто встанет на моем пути».

Вспомнив что-то еще, он в последний момент снова вернулся к трупу рядового Фридриха Мюллера. Снимая с него одежду, он заметил, что на руке убитого есть часы. И теперь он прихватил еще и их. Хорошие часы. Старые, серебряные, швейцарские. С гравировкой на задней крышке: «Дорогому Фридриху от любящей матери».

Зибер подержал часы в руке, потом сунул в карман. Просто так, на всякий случай. Может быть, пригодятся, как лишнее доказательство того, что он теперь Фридрих. И он пошел дальше, как самый обычный немецкий пехотинец.

Он шагал по лесу, и ночь принимала его в свою черную утробу. За спиной догорала деревня, освещая его путь последними отблесками пламени. А впереди была неизвестность.

Он двинулся через лес на север. Туда, где, по его расчетам, проходила новая линия фронта. Он знал, что где-то там, за болотами и перелесками, все еще держатся части 12-го армейского корпуса, окруженного русскими. Он должен был добраться до своих. И когда он доберется, он снова возьмется за охоту на Ловца.

— Я вернусь, — прошептал Зибер, шагая сквозь ночь по подтаявшему и вновь подмороженному снегу, хрустевшему под сапогами. — Я вернусь, Ловец! Ты не уйдешь от меня. Ты не спрячешься. Я найду тебя и уже не промахнусь.

Через час он вышел к болоту. Лед там в последние дни начал подтаивать, и местами вода проступала на поверхность, покрываясь в морозные ночи обманчивой тонкой коркой льда, которая проламывалась под тяжестью сапог. Зибер шел осторожно, обходя болото по краю и проверяя каждый шаг длинной тяжелой веткой, которую подобрал возле бурелома. Он понимал, что русские могли оставить где-то здесь свои посты. И если они заметят немца, пробирающегося в темноте, то могут пристрелить на месте без всякого допроса. В его новом обличье рядового пехотинца у него был шанс сдаться в плен, но он не хотел сдаваться. Он хотел дойти до своих.

Он шел всю ночь. Иногда останавливался, прислушивался к звукам леса. Пару раз уже недалеко от Варшавского шоссе слышались голоса — русские патрули ходили вдоль дороги. Он замирал, прижимаясь к земле, и ждал, пока голоса стихнут вдали. Потом поднимался и шел дальше. Так он и пересек трассу.

К утру он добрался до небольшой деревни, стоящей на невысоком холме. Дым из труб, петушиное пение, запах свежего хлеба — мирная картина, которая выглядела нереальной после всего, что он пережил. Но Зибер знал, что эта картина мирной жизни обманчива. В деревне уже стояли русские, потому и местные крестьяне не волновались, возвращаясь в свои дома. Он обошел населенный пункт стороной, прячась в кустах, и двинулся дальше.

Теперь его главной целью было пересечь линию фронта. Он нашел у покойного Кранца карту и слышал от его солдат, что где-то здесь, всего в нескольких километрах к северу от шоссе, проходила теперь граница между немецкими и русскими позициями. Немцы держали оборону на высотах севернее, русские — в низинах южнее. Если он сможет найти слабое место, он проберется к своим.

Еще несколько часов он обходил поле боя, где взлетали осветительные ракеты, грохотали орудия и строчили пулеметы. Он совсем уже выбился из сил, когда заметил впереди дым и почувствовал знакомый запах. Не тот горелый, что поднимался от пожарищ, а вкусный — от полевых кухонь, от походных печей. И он наконец-то услышал немецкую речь.

— Свои! — крикнул он, выходя из леса с поднятыми руками. — Я свой! Рядовой Фридрих Мюллер, 2-я рота 431-го пехотного полка! Я отстал от остальных!

Из окопов на него смотрели несколько человек в серых шинелях. Один из них, с нашивками унтер-офицера, спросил, глядя с подозрением:

— Где твоя часть, Мюллер?

— Вся часть погибла, герр унтер-офицер, — ответил Зибер, прикидываясь окруженцем. — Мы попали в засаду русских к югу от шоссе. Мой командир фельдфебель Бруно Векслер героически погиб, отстреливаясь из пулемета до последнего, пока русские не подобрались сзади и не перерезали ему глотку. Наши, кто остался, отходили к лесу. Но потом все побежали в разные стороны. Русских было очень много. Они нас преследовали. Я не знаю, что случилось с остальными. Я долго блуждал по лесу. Потом перебежал через шоссе, когда не было патрулей, и еле добрался до вас.

Унтер-офицер проверял документы и смотрел на него долго, изучающе. Потом кивнул:

— Проходи. Расскажешь все командиру. У нас тут неспокойно. Русские скоро начнут новое наступление.

Зибер прошел через окопы, чувствуя, как на него смотрят солдаты. В их глазах было любопытство, сочувствие, но не подозрение. Они поверили ему. Они приняли его за настоящего Фридриха Мюллера, рядового пехотинца, отставшего от своей части, заплутавшего, но все-таки сумевшего добраться к немецким позициям. Он сел на лавку, взял кружку с горячим кофе, которую ему протянул молодой солдат, и сделал глоток. Кофе был горьким, обжигающим, но Зиберу он показался лучшим напитком в его жизни.

«Я добрался, — подумал Зибер, входя в блиндаж, где его ждал командир роты. — Я сделал это! Теперь я снова в игре».

Оставшись с молодым офицером наедине, он назвал лейтенанту свое настоящее имя, настоящее звание, секретный пароль и личный код, попросив немедленно связать его с штурмбанфюрером Карлом Хорстером.

Глава 25

Когда Угрюмов очнулся, сознание возвращалось медленно, как утренний туман, постепенно рассеивающийся над полем боя. Сначала он почувствовал боль — тупую, пульсирующую боль в голове, которая отдавалась в левом плече и в ране на руке. Потом — запах карболки и чистого белья. Потом — свет, пробивающийся сквозь прикрытые веки.

Он открыл глаза и увидел белый потолок с лепниной, обвалившейся в нескольких местах. Напротив него находилось большое окно, за которым синело весеннее небо. И тишина — такая редкая на войне, что казалась почти неестественной.

Угрюмов попытался приподняться, но боль пронзила левую руку, и он застонал сквозь зубы. Рядом тут же засуетились. Валя, дежурившая у его постели, подскочила, поправила подушку, помогла ему сесть, подложив еще одну подушку за спину.

— Вы наконец-то очнулись, Петр Николаевич! — голос девушки дрожал от волнения. — Как вы себя чувствуете?

— Вроде бы жив, — прохрипел Угрюмов. — Голова раскалывается, и рука болит. Где это я?

— В госпитале, в Юхнове, — ответила Валя. — Вас и нас с вами привезли сюда после того ужасного боя у моста.

Угрюмов кивнул, вспоминая. Взрыв впереди на мосту. Броневик, перевернувшийся на бок. Еще взрывы и горящие машины на шоссе. Пулеметные очереди. Выстрелы немецких карабинов в тумане и грохот орудий со стороны леса. И он сам, стреляющий из счетверенных «максимов»… Потом пуля ударила его в левую руку, и ясность в воспоминаниях совсем пропала.

Сознание тогда ускользало, но он кое-что все-таки запомнил: как его вытащили из горящей бронемашины, как потом он стрелял по немцам из установки М-4, как его несли на носилках, как трясло в грузовике, как рядом стонал комиссар Липшиц. Поначалу он считал его назначенцем Судоплатова и соглядатаем лично от Наума Эйтингона в отряде Ловца. Но в боях этот немолодой человек показал себя с лучшей стороны. И доносы, вроде бы, ни на кого не писал за время рейда. Но, его все равно нужно контролировать…