Августин Ангелов – Выжить в битве за Ржев. Том 6 (страница 4)
Смирнов, младший лейтенант госбезопасности, прикурил от уголька, выпустил дым и сказал:
— Обычная немецкая самонадеянность. Решили, что мы прем как бараны на рожон, как всегда. А Ловец их обманул. Не пошел никто в лоб. Пошли в обход таким маршрутом, каким он всех наших генералов убедил идти. Вот немцы и опоздали с подрывом. А вода, которая должна была нашу пехоту в низине утопить, сама к немецким позициям подошла. Вот фрицы и сдались, оставшись без снабжения. Перехитрили мы немцев на этот раз.
— А ты, Смирнов, прям как сам участвовал в планировании всей операции, — усмехнулся Панасюк, раздавая кашу по мискам.
— Я просто рядом стоял, когда Ловец в карту пальцем тыкал, — ответил особист без обычной своей колючести. — А то, что у нашего Епифанова голова варит лучше некоторых генералов — это факт. Мы за последние дни столько трофеев взяли, сколько иная дивизия за полгода не захватывает.
— Трофеи — это хорошо, — сказал Ковалев. — А то, что мы своих положили меньше обычного — это еще лучше. Вон, Машу только жалко. Девка совсем молодая была, не успела пожить.
При упоминании Маши бойцы притихли. Кто-то перекрестился украдкой, кто-то просто молча уставился в костер грустным взглядом. Ветров тихо сказал:
— А я слышал, у нее дома мать осталась. И сестренка малая. Как им теперь сказать?
— Не мы скажем, а по медицинской линии начальство письмо пошлет, — ответил Смирнов. — У нас другие заботы. Вон, генерал приехал к Ловцу вместе с Угрюмовым. Неспроста. Видать, новое задание нам дадут.
— Опять в пекло полезем? — спросил Скоморохов, голос его чуть дрогнул.
— А ты хотел бы на курорт? — рявкнул Панасюк. — Война, браток. Мы здесь для того, чтобы немчуре кровь портить. Прикажут — пойдем и попортим еще. А пока жуй кашу и не ной.
Бойцы снова заговорили, но уже тише. О том, что потеплело, снег начал таять, и настоящая весна начнется со дня на день вместе с апрелем. Значит, скоро повсюду размокнет почва, превратившись в грязь — ни пройти, ни проехать. Да и лыжи, которые им здорово помогали перемещаться по лесам вдали от дорог и немецких опорных пунктов достаточно быстро, станут бесполезны до следующей зимы.
— Лодки таскать с собой надо бы скоро, а не лыжи, — проговорил Ковалев.
Тут из-за пристройки, где временно разместился медпункт, вышла Клавдия. Она несла в руках на деревянном подносе миски с той же кашей и куски нарезанного серого хлеба. Бойцы приветствовали ее улыбками и молчаливыми кивками, любуясь ее фигурой. Старшего санинструктора в отряде все уважали.
— Клава, садись с нами, — предложил Панасюк, освобождая место на ящике.
— Спасибо. Я в штаб, — ответила она. — Командирам тоже перекусить надо.
— Заботливая ты у нас, — усмехнулся болтливый Ветров. — Смотри, как бы Полина ревновать не начала.
Клавдия вспыхнула, но ничего не ответила. Только плотнее сжала поднос, прошла к крыльцу, поднялась на ступеньку и, постучав, приоткрыла дверь.
В комнате стоял полумрак. Ставни были закрыты. Керосиновая лампа бросала желтые блики на карту, на лица командиров. Афганец, лежавший у двери, при виде Клавы вильнул хвостом, стукнув им по половице.
— Товарищи командиры, — тихо сказала Клавдия, — вы не ели, только чай пили. Я принесла…
Ловец обернулся, проговорил, глядя на девушку:
— Спасибо, Клава. Поставь на стол.
Взгляд его сразу смягчился — это заметили и Угрюмов, и Новосельский. Она поставила миски, хлеб, разложила трофейные столовые приборы. Движения ее были быстрыми, хозяйственными, но в них чувствовалась та особенная нежность, которую женщины проявляют только к своим.
— Телефонистка? — поинтересовался Новосельский, глядя вслед девушке, когда она выходила.
— Санинструктор, — ответил Ловец, смутившись. — Храбрая девушка. Раненых выносит под пулями.
— Это я настоял ее взять в отряд, — заметил Угрюмов. — Она спортсменка-лыжница и медсестра. Редкое сочетание.
В подвале бывшего дома купца Замятина, где теперь размещался следственный отдел службы безопасности, пахло плесенью, махоркой и сырым бетоном. Лампочка под потолком раскачивалась от сквозняка, отбрасывая тени на лицо женщины, сидевшей на табурете.
Анна Петровна Зуева плакала уже второй час. Актриса городского театра до войны, наполовину немка по матери, дочь бывших аристократов, она совсем недавно считала себя красивой — русые волосы, мягкие черты лица, голубые глаза, полные губы, хорошая фигура. Но арест и жестокое обращение за связь с немецким офицером сделали свое дело: лицо ее потеряло красоту, под глазами залегли распухшие синяки, разбитый нос и губы кровоточили, а руки дрожали, когда она сжимала подол грязного изодранного платья, в котором ее вываляли по полу гестаповцы, когда избивали. С того момента внутри у нее все болело, ноги едва ходили, а спина не могла полностью выпрямиться.
— Я ничего не знала! — повторила она в сотый раз на хорошем немецком. — Клянусь Богом, ничего! Густав приходил ночью. Он приносил еду, иногда — шоколад, иногда дарил мелкие вещи, однажды принес мне чулки, однажды — новые туфли. Я думала, он просто усталый одинокий мужчина, которому нужно женское тепло!
Напротив нее, положив на стол руки, сидел штурмбанфюрер Карл Хорстер. Он не бил женщину, не кричал на нее. Он вообще не повышал голоса. У него были свои методы ведения допроса и вербовки.
— Фрау Зуева, — мягко сказал он, — я не собираюсь вас мучить. У меня есть люди, которые делают это гораздо искуснее. Мне не нужна ваша боль. Мне нужна правда. Ваш любовник, майор Густав фон Браухвиц, был обвинен в государственной измене. Он застрелился. Но я не верю в эту измену. Я верю, что кто-то другой, кто-то, кто знал его привычки, его слабости, подбросил документы, которые привели к его смерти.
Она подняла глаза. В них была даже не надежда, а усталая покорность судьбе.
— Я не видела никаких документов, — повторила женщина. — Густав никогда не показывал мне каких-либо бумаг.
— Возможно, — Хорстер кивнул. — Скажите мне, фрау Зуева, майор когда-нибудь упоминал при вас Клауса Вернера?
Женщина кивнула:
— Да, я слышала от него это имя. Кажется, это кто-то из помощников Густава.
— И что же он говорил об этом Клаусе? — поинтересовался Хорстер.
Анна проговорила:
— Дословно не помню, но слышала, что это очень амбициозный молодой человек. Слишком рьяно за все берется и сует свой нос, куда не просят, стараясь выслужиться. Что-то такое. Но, повторяю, я слушала не внимательно, лишь из вежливости. Меня не интересовало, что происходит у Густава на службе.
Хорст записал в свой блокнот. Потом спросил еще:
— А знакомо ли вам имя «Ловец»?
Женщина вздрогнула. Это было заметно: в глазах мелькнул страх, дрожь прошла по плечам, пальцы побелели, сжимая разорванный подол платья. И она ответила тихо, почти шепотом:
— Да. Густав говорил о Ловце. Злой русский дух мщения, колдун из леса. Так он его называл.
— Колдун? — переспросил Хорстер.
Она кивнула.
— Так мне говорил Густав, я запомнила почти дословно: «Ловец — настоящий колдун, Анна. Он появляется из снега и исчезает в снегу. Мои лучшие люди не могут его поймать. Я даже бросил против него финских егерей. Но и они ничего не смогли сделать. Он всегда ускользает. Так не бывает с обычными противниками». Густава этот Ловец явно тревожил, — женщина всхлипнула. — Мне кажется даже, что Густав очень боялся этого Ловца. В последнее время он просыпался ночью весь в поту и шептал: «Ловец мне снова приснился. И за мной опять гналась его дьявольская собака».
Хорстер медленно кивнул, записывая каждое слово в блокнот. Потом спросил:
— А вы, фрау Зуева, не встречали этого Ловца?
— Что вы! Нет! Боже упаси! — воскликнула Анна.
Штурмбанфюрер снова задал вопрос, на этот раз вкрадчиво, почти нежно:
— А вы не могли бы с ним встретиться? Как русская подпольщица, которая смогла ликвидировать немецкого майора? Этим вы бы очень помогли нам и облегчили свою участь. Этот Ловец и вправду очень опасен.
— Но, я не убивала Густава! Я любила его! И я не подпольщица! Я ненавижу советскую власть! — возмутилась женщина.
— Допустим. Но вы же талантливая актриса, фрау Зуева. Не так ли? Значит, сможете сыграть роль приманки для Ловца. Если бы он поверил вам и взялся вас спасать, то мы бы не упустили момент поймать его. А при каких обстоятельствах погиб майор Абвера — это строго засекречено. И ничего не мешает представить дело так, что его, например, убили именно вы. Из ненависти к оккупантам.
Женщина замерла, потом воскликнула:
— Вы что же, предлагаете мне стать предательницей?
Тем не менее, в ее глазах мелькнуло что-то, чего Хорстер даже не ожидал увидеть так быстро — не страх, не ужас, а какая-то надежда. И он продолжил свое мягкое давление, проговорив:
— Я предлагаю вам сохранить жизнь.
Анна уставилась на него удивленно, даже театрально подняв разбитую бровь. А Хорстер наклонился через стол ближе, и, почти касаясь ее уха губами, сказал доверительно:
— Вы красивая женщина. И я понимаю, почему вас выбрал Густав, доброе имя которого я пытаюсь восстановить. Я желаю помочь и вам. Но поймите, что сейчас вы — ненужная свидетельница. Вас расстреляют, как только дело о самоубийстве фон Браухвица закроют. И никто не вспомнит, как вы любили своего майора и как плакали над его фотографией. Но, если вы поможете мне поймать Ловца, то я вытащу вас отсюда, дам вам новые документы и новую жизнь. От вас нужно лишь согласие работать на меня и выполнять мои указания.