Августин Ангелов – Выжить в битве за Ржев. Том 6 (страница 27)

Опытный Ермаков понимающе посмотрел, сразу понял, что не просто санинструктор эта женщина для майора Епифанова, но не стал задавать лишних вопросов. А Ловец попросил воспользоваться рацией. И с помощью раненого Ветрова, который, тем не менее, не утратил ясности сознания для шифрования, как и навыков работы ключом, передал Жабо информацию о предателе в его штабе.

К полудню Ловец собрал остатки отряда на поляне у леса. Уцелевших и сохранивших силы после ночного боя осталось немного: всего двадцать шесть человек, кто мог держать оружие и идти дальше. Остальные, — еще двадцать восемь бойцов, выжившие, но раненые и контуженные, — отправлялись в Юхнов вместе с остатками санитарной колонны.

Ловец не стал скрывать цель нового похода.

— Мне нужны добровольцы, — сказал он, глядя на усталых бойцов. — Немцы взяли в плен Клавдию. Я иду ее выручать и постараюсь ликвидировать того вражеского диверсанта, который сбежал. Кто хочет идти со мной — шаг вперед.

Никто не остался на месте. Все шагнули. Ловец усмехнулся — горько, одними уголками губ. Потом проговорил:

— Мы идем на поиски нашей соратницы. Нашей Клавдии, которая не боялась вытаскивать раненых под вражескими пулями. А теперь настал наш черед отплатить ей добром, вытащить ее из лап немцев. И еще мы должны найти и обезвредить немецкого диверсанта Зибера.

Смирнов и Панасюк тут же деловито начали командовать остатками своих взводов, распределяя боеприпасы, оперативно позаимствованные у интендантов капитана Ермакова. Только разведчики, оставшиеся без командира, выглядели осиротевшими.

И тут к ним, увидев построение, подошел Баягиров с левой рукой на перевязи и туго перебинтованным заново левым плечом.

— Чодо, ты как? — спросил Ловец.

— Хочу пойти на охоту, — сказал таежник.

— А ранение не помешает? — Ловец с сомнением посмотрел на него.

Баягиров покачал головой:

— Не помешает, товарищ командир. Левая рука уже лучше. Я могу стрелять правой. А левой могу винтовку придерживать. И идти могу. Нога у меня выздоровела.

— Хорошо, нам как раз нужен опытный охотник на место Ковалева, — Ловец посмотрел на Чодо. — Будешь пока в разведвзводе за главного. Справишься?

Баягиров ответил загадочно:

— Справлюсь. Мне дух предка сказал. Надо идти на помощь Клавдии.

Ловец приказал:

— Сбор через пятнадцать минут. К оружию возьмите глушители. У кого остались.

Ловец достал карту, принялся внимательно изучать южное направление: леса, болота, редкие деревеньки. Немцы могли затаиться в любом месте. Вроде бы, теперь там находился тыл. Но в этом тылу пока не было ни советских войск, ни советской власти. А вот остатки немецких частей точно имелись. Тщательную зачистку там еще не проводили, потому что Красная Армия, прорвавшись по Варшавскому шоссе от Юхнова, в этом месте слишком быстро ушла дальше на запад. И непонятно, куда этот мерзавец Зибер увел Клавдию? А то, что она попала в лапы именно к нему, попаданец почему-то даже не сомневался.

— Коля, — внезапно раздался женский голос за его спиной.

Он обернулся. Полина стояла в двух шагах, бледная, с осунувшимся лицом, с черными кругами под глазами. Ушанка сбита на затылок, ватная телогрейка в копоти, на рукаве — чья-то кровь. Санитарная сумка через плечо, на поясе — трофейный пистолет «Парабеллум» в кобуре.

— Чего тебе? — спросил Ловец. Голос его прозвучал жестче, чем он хотел.

— Я тоже пойду с вами, — сказала Полина решительно, глядя в глаза Николаю. — Я пригожусь. В походе могут быть раненые. И Клава… Она же моя боевая подруга. Я должна ее выручить.

Ловец посмотрел на нее долгим взглядом и проговорил:

— Полина, это не женское дело. В лесу, когда мы догоним немцев, будут бои. Мы не знаем, сколько их там. Может быть, нам самим придется уходить от погони, прятаться, голодать.

— Я не боюсь, — ответила она твердо. — Вспомни, Коля, я прошла с тобой от деревни Иваники до Поречной. Я побывала в плену у немцев. Я защищала раненых в недавнем бою на дороге, стреляя из пистолета. Я имею право быть рядом с тобой.

Он хотел возразить, но передумал. В ее лице было что-то такое, отчего у него сжалось сердце. Не от жалости к ней, а от понимания, что эта женщина тоже полюбила его. Может даже не меньше, чем Клавдия.

А она все смотрела на него своими ясными глазами и думала о том, что боится его потерять. А еще она очень хотела искупить свою вину перед ним, выдуманную ею же самой, когда не пошла за ним тогда, в Поречной. Отчего, как ей казалось, ее место заняла Клавдия.

— Хорошо, Поля, — сказал он наконец, смягчившись. — Иди собирайся. Только имей в виду: я не смогу тебя защитить, если внезапно начнется бой в лесу…

— Я не прошу защиты, — перебила Полина.

Она развернулась и пошла прочь, но на полпути остановилась, обернулась и проговорила:

— Коля… Я знаю, что ты любишь Клавдию. Я не собираюсь становиться между вами. Я просто хочу помочь. И я надеюсь, что может быть, когда-нибудь ты меня простишь.

Она ушла, чтобы собраться. Ловец посмотрел ей вслед, потом отвернулся и опять уставился в карту. После контузии мысли его все еще путались и скакали: о Клавдии, о Полине, о погибших, о мести Зиберу. Но попаданец все-таки заставил себя сосредоточиться на главном: «Надо перехватить этого эсэсовца. Клава ждет помощи. И я найду ее. Обязательно».

В это же время, километрах в восьми от места боя в южном направлении, Франц Зибер проклинал все на свете. Засада на советскую колонну провалилась. Его группа охотников, — те, кого он собирал по крупицам, лучшие из лучших, — была уничтожена. Тильд, Штайнер, Бергер, Петраускас, Мяги, Беккер, Шкловский и остальные, — все погибли. Даже собаки, и те не вернулись из боя. Он один остался среди деморализованных солдат разбитого батальона гауптмана Кранца, которые чудом уцелели, вовремя отступив в лес.

Зибер, конечно, выслал разведку, но доклады не радовали.

— Герр гауптштурмфюрер, — к нему подошел молодой ефрейтор с испуганными глазами из разведгруппы. — Русские подтянули резервы. Шоссе надежно перекрыто. Нам не пробиться на этом участке.

— Я верю. Русские быстро учатся воевать, — процедил Зибер.

Он и сам поднялся на небольшой холм, стоял там на пригорке и смотрел в бинокль на Варшавское шоссе, где двигались маршевые колонны пехоты и обозы с артиллерией. Русские опомнились, подтянули силы, запечатали дыру, через которую можно было прорваться, пересечь дорогу с юга на север.

«Плохо, — подумал Зибер. — Очень плохо. Мы в окружении».

— Сколько вас осталось всего? — спросил он у фельдфебеля Бруно Векслера, который оказался главным командиром среди солдат разбитого батальона, когда перебили всех офицеров.

— Двадцать семь с теми, кто оставался в деревне, герр гауптштурмфюрер. И еще двенадцать раненых. Рации разбиты. Боеприпасов мало.

Двадцать семь солдат в строю. Всего один взвод! Обычные пехотинцы, деморализованные потерями, голодные, потерявшие надежду. С ними не пробьешься к своим дерзкой атакой через шоссе. С ними придется пробираться осторожно и медленно лесами, болотами, прятаться, обходить русские заставы.

— Собрать всех, — приказал Зибер. — Построить.

Через пять минут весь взвод, оставшийся от батальона, стоял перед ним — грязные, обмороженные и обветренные, с опущенными глазами люди, призванные на Восточный фронт из разных концов Германии. Они ждали, что скажет этот странный человек, появившийся среди них так некстати в форме противника. Впрочем, он уже успел сменить одежду на обычный немецкий офицерский пехотный мундир. Запасной комплект оказался в одном из деревенских домов среди вещей покойного гауптмана Кранца. Вот только, размер не пришелся в пору, был побольше. И потому на нем все висело, придавая неряшливый вид. Впрочем, это обстоятельство только добавляло Зиберу злости.

— Солдаты, — сказал он, и голос прозвучал твердо. — Мы попали в тяжелое положение. Русские перекрыли шоссе. Прорваться к своим с боем прямо сейчас у нас не получится. Нас слишком мало, а боеприпасы на исходе.

Он сделал паузу, оглядел их потемневшие лица, обмороженные носы и уши, стиснутые зубы.

— Но это не значит, что мы сдадимся. Мы будем пробиваться на север в обход и просочимся мимо русских постов там, где нас не ждут. Это займет больше времени. Но мы обязательно выйдем к своим. Я обещаю вам это.

— А если не выйдем? — спросил кто-то из заднего ряда.

Зибер усмехнулся:

— Тогда мы умрем, как храбрые солдаты. Умрем за фюрера и Германию с оружием в руках. Без плена и без позора. Кто со мной?

Он смотрел на них, и постепенно в глазах солдат начало загораться что-то. То ли надежда, то ли какой-то азарт. Те, кому нечего терять, всегда идут за смелым командиром.

— Я с вами, герр гауптштурмфюрер! — выкрикнул молодой ефрейтор, тот самый, с испуганными глазами, который только что ходил в разведку. Его звали Фриц Грубер, он был призван из Баварии, и ему было всего девятнадцать лет. А Зибер быстро запоминал верных людей. Этот ему сразу понравился.

— И я! И я! И я! И я! — поддержали другие молодые солдаты.

Молодежь явно была за Зибера. Сомневались, поглядывая со скептицизмом в глазах, только старики, вроде Бруно Векслера, плотного, с лицом бульдога, и Герхарда Пфальца, тщедушного субъекта с вечной спичкой в зубах. Но Зибер не собирался спускать им с рук сомнения в его компетенции.