Августин Ангелов – Выжить в битве за Ржев. Том 6 (страница 2)

После назначения командовать оборонительными порядками немцев 50-летнего танкового генерала Вальтера Моделя, убежденного национал-социалиста, вражеское командование на выступе стало более четким, а оборона — более структурированной. И сопротивление противника резко усилилось. А вот части Красной Армии порядком подустали, понесли существенные потери и вымотались в наступлении.

Ловец понимал, что предстоит и дальше менять ситуацию к лучшему. Не только в войне, а и во многих других аспектах бытия родной страны. Но вот как это сделать быстро? Готовых ответов у попаданца не было. Даже его покровитель майор государственной безопасности Петр Николаевич Угрюмов, которому Ловец оставил смартфон, винтовку конструкции Лобаева, ночной бинокль, бронежилет и все остальные свои вещи из будущего, вовсе не был волшебником, чтобы сразу же что-то изменить кардинально в этой неповоротливой советской системе.

Готового рецепта для существенных улучшений ситуации ни у кого не было. Вдвоем они с Угрюмовым и так делали, что могли. А теперь к ним даже прибавился еще один соратник в виде пса-попаданца. Но все их усилия пока могли приносить реальные плоды изменений к лучшему лишь на относительно небольших участках огромного фронта.

— Наши танкисты, — Смирнов кивнул на танки, грохочущие по шоссе в сторону запада, — опять, небось, попрут в лоб на штурм Вязьмы и сгорят. Пару дней — и от них только горелое железо останется.

— Что-то ты сегодня какой-то нерадостный, — заметил Ловец. — Не с той ноги встал, что ли?

Смирнов объяснил:

— Так ведь Ветров мне только что сказал, что приедет начальство.

Ловец кивнул.

— Да, должен прибыть Угрюмов. Сам его жду.

Тут из-за поворота за танками показался знакомый броневик. Машина свернула к почтовой станции, остановилась у крыльца. И из нее вылез Угрюмов — коренастый, со шрамом во всю щеку, в танковом шлеме и полушубке с петлицами майора госбезопасности. Он огляделся, козырнул Ловцу, потом обнял его, как родного.

— Здорово, Епифанов! Ты, как всегда, молодец! Но не надо штаб возле шоссе держать. Убьют ведь тебя бомбой!

— Не, пока не убьют. Погода не летная, — усмехнулся Ловец. — Проходите, товарищ майор государственной безопасности.

— Погоди. — Угрюмов обернулся к броневику. — Я с другом приехал.

Из машины выбрался второй пассажир. Немолодой, но стройный мужчина лет пятидесяти с умным, чуть усталым лицом. Высокий, сухопарый, светловолосый человек в генеральской шинели. Серые глаза — внимательные, насмешливые. Такие бывают у людей, которые видели слишком много глупостей и перестали удивляться.

— Знакомьтесь, — сказал Угрюмов. — Генерал-лейтенант Юрий Владимирович Новосельский, командир 146-й стрелковой дивизии.

Ловец вытянулся, приложил правую руку к шапке-ушанке с красной звездочкой, представился, как положено.

Новосельский усмехнулся, протянул руку без генеральского пафоса — по-простому.

— Вольно, майор. Я эти церемонии не люблю. Мой характер не терпит фальши. Насмотрелся я на штабных крыс, которые за «здравие» пьют, а за упокой пишут. — Он оглядел почтовую станцию, покачал головой. — Хорошее место выбрали. Прочное. В девятнадцатом году я был тут, когда Деникина гнали. Тогда здесь белые стояли. Крепкие были мужики. Жаль, не с теми воевали.

Ловец повел гостей в комнату. Афганец скользнул следом, лег у двери, навострив уши. Внутри пахло сырой штукатуркой и керосином из лампы. На столе — карта, трофейные карандаши, полевой телефон.

Новосельский снял шинель. На кителе сверкали два ордена Красного Знамени и орден Ленина.

— Вот, приехал лично познакомиться, чтобы сказать спасибо вам, Николай Семенович, — сказал он, присев на табурет. — Вы не представляете, что вы сделали для моей дивизии. Вы же нас всех спасли! Немцы нас утопить хотели в болоте, подорвав плотину, а вы вовремя раскрыли этот их замысел, да еще и командование смогли убедить, чтобы в лоб Зайцеву гору нам не атаковать.

— Делал, что мог, товарищ генерал-лейтенант, — скромно ответил Ловец. — Не хотел, чтобы тысячи людей положили за красивые глаза.

Новосельский усмехнулся горько:

— «За красивые глаза»? О, это вы точно подметили. Вы знаете, какой нам приказ прислали перед этим? «Штурмовать Зайцеву гору лобовой атакой через болото Шатинский мох. Любой ценой взять высоту». Любой ценой, майор. То есть, положить хоть всю дивизию до последнего человека. Наверное, чтобы немцы посмотрели на наши трупы и испугались.

— Не испугать их этим, — заметил Угрюмов, присев на лавку напротив. — Когда немцы видят трупы наших, лежащие после таких атак штабелями друг на друге, они не пугаются. Они только радуются нашей глупости.

Новосельский взглянул невесело.

— Да, немцы уважают только равных противников. По уму равных. Это я еще в Первую мировую понял. А наши главные генералы, похоже, думают, что уважают они наш бесконечный бестолковый напор. И чем больше мы кинем людей в бессмысленные лобовые атаки на пулеметы, тем скорее враг побежит. Идиотизм! — Он хлопнул ладонью по столу. — Я из дворян, майор. Я воевал за царя, потом за рабочих и крестьян. И я вам скажу: наша армия в сорок втором хуже, чем в семнадцатом. Потому что в семнадцатом солдаты хотя бы стрелять умели. А сейчас? Половина новобранцев из пополнения в моей дивизии ни разу не держала в руках винтовку. Они впервые винтовки увидели уже у меня в частях, а тренировались на деревянных! Ну, как так можно новобранцев готовить к отправке на фронт? И как таких бросить в атаку на пулеметы? И я уже не знал, что с ними делать, как тут вдруг появились вы и решили вопрос с этой Зайцевой горой.

Ловец кивнул на Угрюмова и сказал:

— Мне, конечно, в этом очень помог Петр Николаевич. Я прекрасно представлял себе, какие будут потери, если вы полезете со своей дивизией напрямик через болото. Поэтому я и приложил усилия, чтобы изменить план. Но без усилий Петра Николаевича это было бы невозможно. Именно он продвинул решение на самом верху. Потому его благодарите в первую очередь, товарищ генерал. Он там воюет в высоких кабинетах, а мы тут, в полях, свое дело делаем.

В кабинете, где еще вчера стоял письменный стол начальника абвергруппы, теперь пахло свежей краской и карболкой. Стол унесли. Кресло, сидя в котором майор Абвера фон Браухвиц выстрелил себе в подбородок, тоже исчезло. Вместо них расставили походную мебель из запасов снабженцев Моделя: складные стулья, походные столы, и телефонные аппараты, которые звонили так часто, будто кто-то развлекался, бесконечно названивая в штаб.

Генерал Вальтер Модель стоял у окна с новым стеклом, вставленным вместо того, которое пробила пуля самоубийцы. Генерал чуть повернулся к вошедшему, когда он услышал шаги. И его монокль недобро блеснул, отразившись в стекле, когда Модель произнес:

— Штурмбанфюрер, вы настаивали на личной встрече. Я слушаю.

Вошедший был невысок, но сложен плотно, как бойцовый пес. Черный мундир СС сидел на нем безупречно, хотя утро выдалось для него нервным, а поездка от Смоленска до Вязьмы была трудной, длинной и тряской. Он держал в левой руке кожаный портфель, из которого торчали уголки картонных папок.

Штурмбанфюрер Карл Хорстер из службы безопасности щелкнул каблуками и вскинул руку в приветствии.

— Давайте к делу, — Модель не любил предисловий.

— Герр генерал, я провел свое расследование. То, что доложили вам обер-лейтенант Клаус Вернер и ваша служба безопасности, — чушь. Фон Браухвиц не был предателем.

Вальтер Модель медленно развернулся к собеседнику. Лицо генерала ничего не выражало. Только глаза, — холодные, цепкие, умеющие считать потери без единой эмоции, — слегка сузились, когда он задал вопрос:

— Вы оправдываете покойника, штурмбанфюрер? Зачем?

— Затем, герр генерал, что настоящий предатель все еще на свободе. А повесили на этого покойного майора чужую вину, потому что так было кому-то удобно. — Хорстер шагнул к столу, положив на него одну из своих папок. — Фон Браухвиц действительно ошибался. И он застрелился не из чувства вины. Скорее, от бессилия. Он недооценил подготовку русского диверсанта. Этого Ловца. Но он не сдавал русским планы наших операций. Это была намеренная провокация с их стороны. Провокация с целью дискредитировать фон Браухвица. Я проверил его связи, его звонки, его перемещения, его почту за полгода. Единственный человек, с которым он позволял себе расслабляться — русская любовница, некая актриса Анна Петровна Зуева, уроженка Вязьмы двадцати пяти лет, проживавшая по улице Кирова, в доме, который мы реквизировали под офицерское общежитие.

Генерал спросил:

— Надеюсь, вы уже арестовали эту падшую женщину, и она сказала что-то интересное?

Хорстер ответил:

— Ничего интересного, герр генерал. Ее задержали и допросили мои подчиненные. Она плакала, молила о пощаде, клялась, что не знала о должности своего любовника. Соврала. Знала, разумеется. Женщины всегда все знают. Но пока нет доказательств, что она работала на русских. Просто спала с немецким офицером, которому нравилось проводить время с красивой русской шлюхой в ночных перерывах между днями служебной рутины. За подачки, спала, не за просто так. Хотя утверждает, что любила покойного.

Модель воскликнул, все-таки выказав какую-то эмоциональность:

— Это просто отвратительно, что наш немецкий аристократ спутался с женщиной из этой неполноценной расы местных унтерменшей!