Августин Ангелов – Выжить в битве за Ржев. Том 4 (страница 41)

— Какого хрена⁈ — орал он, размахивая руками. — Какого хрена у партизан нет нормальных зениток? День ясный, солнце светит, понятно, что немцы, мать их, бомбить прилетят! Где у них тут зенитки? И где их наблюдатели? Я только одного видел. Даже пулеметов своих на треноги не поставили!

— Товарищ старшина, — попытался успокоить его Семенов, который все еще ошивался рядом, придерживая свою раненую руку на перевязи, — ну, это же партизаны. Они почти все гражданские люди. Плохо в военном деле понимают.

— Если плохо понимают, то зачем в партизаны пошли? — Панасюк повернулся к нему. — А теперь из-за того, что их тут в деревне бомбят, и у нас раненые на ровном месте появились! Кого-то даже убило у разведчиков. И еще один, говорят, тяжелый!

Он замолчал, переводя дыхание.

— Ладно, — сказал он тише. — Готовьте пулеметы к следующему налету. Немцы могут повторить бомбежку.

Командир саперов лейтенант Горчаков осматривал в это время авиабомбу, которая не разорвалась, упав недалеко от штаба.

— Детонатор почему-то забыли прикрутить фрицы, — сказал он, показывая на небольшую воронку от удара, не от взрыва. — Наверное, какие-нибудь подпольщики саботаж устроили. Слышал я, что наших военнопленных немцы используют, чтобы бомбы к самолетам подвозить. Вот и не поставили детонатор, значит. А взрывчатка внутри осталась. Можно применить такой подарок с неба, как хороший фугас.

— А если бы эта бомба все-таки взорвалась? — спросил молодой сапер.

— Тогда бы здесь была воронка размером с дом, — ответил Горчаков. — А нас с тобой размазало по снегу.

Сапер побледнел.

— Не бойся, — усмехнулся Горчаков. — На войне умирать не страшнее, чем в других местах. От болезней и от старости еще хуже. Главное — умереть быстро, чтобы не мучиться. А то бывает иногда так с нашим братом сапером: руки и ноги взрывом оторвет, а голова остается целой. И потом ползай всю жизнь на брюхе обрубком.

Ловец обошел лагерь. Рекс бежал рядом.

— Потери уточнили? — спросил он у Смирнова.

— Трое убитых, — ответил тот. — Один из наших, Петров из разведвзвода, двое из партизан. Раненых — двенадцать. В основном, партизаны. Четверо тяжелых, остальные — легко. Из них только трое из здешних десантников.

Липшиц остановился у края воронки, посмотрел на запад, куда улетели самолеты противника, и начал вещать хорошо поставленным голосом, быстро собрав вокруг себя небольшой митинг:

— Запомните, товарищи бойцы! За каждого нашего, кто здесь погиб, немцы заплатят! Не сегодня, так завтра. Отомстим не мы, так другие. Но враги обязательно понесут наказание!

Чодо молчал. Он смотрел на пожилого комиссара и видел в его глазах ту же холодную решимость, что и в глазах Ловца.

Глава 24

Бойцы побежали с носилками. Раненых доставляли в госпиталь, размещенный в бывшей церкви. Великополье находилось в лесном краю Смоленщины, в стороне от больших дорог. Еще в январе, как только начал приземляться советский десант и подошли на подмогу конники генерала Белова, местные жители подняли восстание против оккупантов. И теперь к западу от села начинался «Дорогобужский партизанский край». А к югу находилась зона контроля партизанского полка майора Жабо.

В середине XIX века Великополье было достаточно крупным селением, имевшим больше трех десятков дворов и больше трех сотен жителей. Перед революцией в селе действовали две каменные церкви, школа, мельница, торговые лавки. Весной и летом проходили ярмарки. Рядом с Великопольем имелся даже винокуренный завод. В двадцатые годы село вошло в состав Знаменского района. А в 1930 году там организовали колхоз «Новая жизнь». И многие партизаны отряда Морозова были тружениками этого хозяйства. Обе церкви, которые имелись в Великополье, Успения Пресвятой Богородицы и Николая Чудотворца, использовались не по назначению. В одной разместился госпиталь, а во второй — склад.

Когда-то храм Успения Пресвятой Богородицы считался центром культурной жизни села. По выходным сельчане собирались сюда на молитву. Церковь гордо возвышалась над деревянными домишками сельчан белеными каменными стенами, голубым куполом и высокой трехъярусной колокольней. Теперь же купол зиял проломом от немецкого снаряда, стены почернели от копоти, штукатурка осыпалась, а вместо икон на алтарной стене висела карта района и агитационные плакаты. Иконостас разобрали на дрова еще осенью, когда ударили первые морозы. Святое место стало мирским. Война не щадила ничего.

Клавдия вошла в церковь следом за носилками, которые несли бойцы ее отряда и партизаны. Внутри пахло карболкой, йодом и чем-то еще — тяжелым, сладковатым, от чего перехватывало дыхание. Запах крови и ее пятна на мозаичном полу. Повсюду лежали раненые, тепло для которых кое-как создавали печки-буржуйки, поставленные в углах просторного церковного зала.

Ловец тоже пошел к церкви. Он сказал всем, что желает убедиться лично, что раненым из отряда окажут всю необходимую медицинскую помощь. Надо было проведать и тех, кого доставили в госпиталь сразу после ночного боя возле Свиридово.

Но, на самом деле, помимо этого, он хотел повидаться с Клавдией, спросить, как она держится на ногах после бессонной ночи, предложить ей отдохнуть. А то про себя она, похоже, напрочь забыла. Просто какая-то двужильная женщина! Попаданец поражался ее выносливости: и на лыжах она шла вместе с мужчинами ночь напролет, и раненым под пулями в бою помогала так проворно, словно и не устала совсем. И вот теперь опять после бомбежки, не отдохнув толком, не поспав, она снова на ногах выполняет свой медицинский долг…

Оставив Рекса снаружи, Ловец вошел в госпиталь. Внутри бывшей церкви работали два врача, два фельдшера и медсестры. Операционную устроили в алтаре за загородкой. Навстречу новоприбывшим выскочила старшая медсестра. Ловец узнал ее и замер. Та самая Полина, с которой он познакомился еще на передовой возле деревни Иваники и которую он потом освободил из немецкого плена! Тихая и спокойная, с задумчивыми глазами, в которых читалась глубокая, выстраданная мудрость.

Полина оставалась там, в лесной партизанской базе в Поречной при лазарете, когда Ловец уходил на задание. Она уверяла его, что будет ждать. Но он так и не вернулся в Поречную. Не потому, что не хотел, а оттого, что обстоятельства не позволили. За это время Полина похудела, скулы заострились, глаза стали жестче, решительнее. Исчезла та мягкая, почти домашняя улыбка — теперь ее сменила холодная деловая собранность.

— Товарищ военврач третьего ранга! — обратилась она к своему начальнику, увидев прибывших носильщиков с ранеными, а с ними целую делегацию санинструкторов. — Доставили раненых после бомбежки. Куда прикажете размещать?

— Здравствуй, Полина, — тихо сказал Ловец.

Она вздрогнула. Повернулась. Ее взгляд — сначала удивленный, потом радостный, потом — странный, какой-то отстраненный. Будто она увидела призрака, которого ждала, но уже перестала надеяться.

— Коля, — выдохнула она. — Ты живой!

— Живой, — ответил Ловец, улыбнувшись. — Как видишь.

Она сделала шаг к нему, обняла, потом тут же отстранилась, сделав шаг назад, словно испугавшись чего-то.

— Я думала, ты не вернешься, — сказала она тихо. — Там, в Поречной, когда вы ушли, я ждала. А потом пришли немцы. Был жестокий бой.

— Но ты выжила. И это главное, — сказал Ловец.

— Жабо нас вытащил, — поведала Полина. — Его партизаны вовремя подоспели вместе с ним, перебили немцев, прорвали окружение, вывезли раненых и персонал партизанского госпиталя. С тех пор я здесь.

— Она, товарищ майор, у меня главная медсестра по госпиталю, — сказал Ловцу военврач третьего ранга, пожилой лысоватый человек с седыми усами, который явился на зов Полины, чтобы определиться с ранеными. — Толковый она медик. Организатор. Строгая, требовательная, аккуратная. Дисциплину среди нашей партизанщины навела. Не то что раньше!

— Да, я изменилась, стала собраннее, — кивнула Полина, глядя на Ловца. В ее голосе не было вопроса — была констатация факта. — Война меняет всех.

Ловец молчал. Что тут скажешь? Она действительно изменилась. И не только внешне. Исчезла та прежняя мягкая, домашняя, ждущая женщина. Перед ним стояла военная медсестра, живущая потребностями раненых, привыкшая нести ответственность за жизнь и здоровье военнослужащих. Впрочем, точно так же, как и Клавдия.

— Я рад, что ты нашла это место после Поречной, — сказал он наконец.

— Я не искала. Так вышло. Меня сюда назначили, — Полина посмотрела на него долгим взглядом, в ее глазах мелькнуло что-то — может быть, боль, может быть, сожаление, может быть, надежда, которую она уже похоронила.

— А ты? — спросила она. — Я слышала о твоем прорыве, что ты спас генерала Ефремова с его армией.

— Да, тяжелый был прорыв. Но ничего, я пока цел, — ответил Ловец.

Тут вмешалась Клавдия — раскрасневшаяся после быстрой ходьбы по морозу с санитарной сумкой через плечо. За ней стояли Маша и Валя, тоже запыхавшиеся, но бодрые.

— Товарищ майор, — обратилась Клавдия к Ловцу, не глядя на Полину. — Давайте пока с ранеными разберемся, а разговоры потом разговаривать будем. Одного из раненых нужно срочно оперировать, — она повернулась к Полине, — У вас на операционном столе место есть?

Полина скрестила руки на груди.

— Есть. Но хирурги сами выбирают очередность операций. У нас своих раненых — полсотни. И каждый день новые поступают после боев и бомбежек. Уже не знаем, куда класть. А тут еще и вы своих привезли…