Августин Ангелов – Выжить в битве за Ржев. Том 4 (страница 43)

Липшиц перевел другим командирам слова немца. И в помещении повисла тяжелая тишина. Только Рекс опять рыкнул зло.

— И много вы уже расстреляли? — спросил Липшиц.

— Не знаю. Я никого не расстреливал, просто вел свое отделение на подмогу к остальным, когда на меня напала ваша собака, — немец покосился на Рекса, делая несчастный вид. — Я думал, эта псина меня убьет! Она вцепилась мне в руку так, что я не мог выстрелить…

— Рекс умный, — сказал Липшиц. — Он чувствует, кто враг, кто свой.

— Но я сдался. Я не стрелял, — промямлил немец.

— Ты не успел, — усмехнулся Липшиц.

Ганс замолчал. Потом тихо спросил:

— Что теперь со мной будет?

— Будет трибунал, — ответил Липшиц. — Будут свидетели. И будет приговор.

— Расстрел? — Ганс побледнел.

— А ты хотел орден, Ганс? — спросил Липшиц. — За то, что убивал наших людей? За то, что пытал комиссаров и евреев? Ты ответишь по закону военного времени.

Ганс закрыл лицо руками. Плечи его тряслись — то ли от холода, то ли от страха.

Липшиц перевел все его показания остальным. Майор Жабо поднялся и сказал:

— Прикажу посадить его под усиленную охрану. Эсэсовец нужен мне живым. Он еще много всего не сказал. Дурачком прикидывается. Ничего. Его разговорят в подвале мои специалисты.

Глава 25

Жабо предупредил: в последнее время немцы прочесывают лес между населенными пунктами там, где нет явных зон контроля ни одной из сторон. Показания пленного эсэсовца Ганса дополнили картину. Зондеркоманда «Штайн-2» представляла собой целый батальон, разбросанный в разных местах. Например, в том районе, где должен был пролегать маршрут отряда Ловца, лес прочесывали несколько групп автоматчиков на лыжах, усиленных пулеметными расчетами, отделениями метких стрелков с карабинами, оснащенными оптическими прицелами, и легкими минометами. Немцы ни в коем случае не желали допустить, чтобы десантники полковника Казанкина соединились с формированиями майора Жабо. Еще и потому ждать дольше для Ловца означало возрастание риска попасть в засаду.

На их счастье погода быстро начала портиться, и уже к полудню небо снова заволокло облачностью. Налетов вражеской авиации в тот день больше не было. И бойцы все-таки смогли отдохнуть, поспать несколько часов в партизанских избах.

Перед выходом Ловец еще раз склонился над картой, расстеленной на столе в штабной избе. Рядом находились майор Жабо, комиссар Липшиц, лейтенант саперов Горчаков, младший лейтенант госбезопасности Смирнов и капитан десантников Кравченко.

— Идем на юго-восток, через Желанье к Петрищево. До этой деревни территория контролируется партизанами. Оттуда поворачиваем на юг и идем между болотами к урочищу Невинская дача, — Ловец провел пальцем по карте, испещренной красными и синими пометками расположения своих и врагов по последним данным разведки Жабо. — Дальше уже начинаются позиции парашютистов Казанкина. По прямой — всего двадцать километров. По лыжне — все тридцать со всеми изгибами на местности.

— Тридцать километров по ночному лесу, — Кравченко, который тоже шел с отрядом в качестве одного из проводников, покачал головой. — Сумеем ли дойти за одну ночь?

— Попробуем, — сказал Ловец. — Если выйдем из Великополья засветло, то к рассвету должны быть на месте даже с двумя привалами.

— А если немцы перехватят? — спросил Горчаков.

— Значит, будем прорываться с боем, — ответил Ловец.

Голос его был спокоен, но в глазах застыла та жесткая решимость, которую подчиненные уже научились читать. Когда командир смотрит так — споров быть не может. Потому Смирнов не возразил, лишь кивнул. Липшиц тоже промолчал. Впереди их снова ждал лес — холодный, промороженный, полный врагов. Рекс, сидевший у ног Ловца, поднял голову, навострил уши. Пес чувствовал — впереди что-то важное. Может быть, новую опасность.

Когда простились с партизанами и с самим Жабо, колонна вытянулась в поход. На лыжню встали ровно в шесть вечера. Солнце уже садилось, но до полной темноты еще оставалось несколько часов. Впереди шли разведчики Ковалева. Белые маскхалаты, белые лыжи, белые лица под вязаными масками-балаклавами с прорезями для глаз. Они шли почти бесшумно — за зимние месяцы войны разведчики научились смазывать лыжи так, что под ними скрипело редко. Проверяли дорогу, прощупывали лес на наличие засад, слушали тишину. Ловец шел вместе с ними. А Рекс бежал рядом с ним, но всегда немного впереди.

За ними — основная группа. Девяносто восемь человек из ста десяти, которые вышли от деревни Лядное. Отряд понес потери не только убитыми и ранеными, но и обмороженными, а также простудившимися. Всех их оставили в госпитале под присмотром Полины и других партизанских медиков. Маша, которая все время теряла шапку, простудилась на морозе. А Валю совсем не вовремя скрутили ее ежемесячные женские проблемы. Потому обеих девушек тоже пришлось оставить при госпитале, где набралось уже много десятков раненых после бомбежек и ночных боев. И в толковых медработниках там очень нуждались. Взамен предлагали отдать в отряд фельдшера. Но пожилой мужчина не умел ходить на лыжах. А обучать было некогда. Потому его не взяли. Полина просилась в отряд, но и она тоже не умела ходить на лыжах. Да и Ловец был против. Ему совсем не хотелось наблюдать женские ссоры в трудном боевом походе. В результате, теперь Клавдия шла одна с тяжелой санитарной сумкой через плечо и со своим трофейным пистолетом в кобуре. Ее место было с отрядом Ловца. Она так решила.

— Ты уверена? — спросил Ловец перед выходом, когда они на пару минут остались одни. — Могла бы остаться с ранеными. Там нужны опытные медики.

— В отряде нужнее, — ответила Клавдия, и в ее голосе не было ни капли сомнения. — Я там, где ты. Мы это уже обсуждали. И не раз.

— Обсуждали, — кивнул он. — Но пойми, я не хочу, чтобы ты рисковала. Не потому, что ты слабая. А потому, что… — он запнулся, подбирая слова, — потому что ты стала для меня слишком значимой.

Клавдия посмотрела ему в глаза. В сумерках ее похудевшее лицо казалось бледным, почти прозрачным, но глаза горели — тем самым огнем, который он полюбил еще в самый первый раз, когда она, перепачканная кровью и копотью, обняла его в той траншее…

— А я не хочу, чтобы ты рисковал один, — сказала она. — Война, Коля. Она не спрашивает, кто хочет рисковать, а кто нет. Она берет всех. И если мы будем вместе — у нас появится больше шансов выжить. Чтобы дожить до победы.

— Наверное, ты права, — сказал он после паузы, не желая спорить с женщиной. — Идем.

Рекс, ошивающийся рядом, одобрительно вильнул хвостом.

Отряд подошел к деревне Желанье уже на закате. Ловец не любил сумерки — то время, когда день уже почти умер, но ночь еще не родилась, и мир застывал в серой, зыбкой неопределенности. В такие часы даже опытному следопыту казалось, что деревья меняют очертания, тени оживают, а каждый шорох таит движение врага. Но другого выхода не было. В разгар дня при ясной погоде перемещения отряда легко могли заметить с воздуха немецкие наблюдатели.

Пару часов они продолжали движение по местности, контролируемой партизанами. И партизанские проводники, которые их сопровождали во главе с Ереминым, заместителем Морозова, быстро договаривались не только о проходе отряда мимо партизанских постов, но и о перекусах. Потому к границе партизанского края подошли сытыми, неплохо подкрепившись в Петрищево на дорогу.

Они преодолели почти половину пути к десантникам Казанкина. Но дальше начиналась самая трудная часть маршрута,— «серая зона», где контроля одной из воюющих сторон обозначено не было. Но это вовсе не означало, что там не таился враг. Скорее, наоборот. К вечеру облака на небе снова разошлись, а мороз — усилился. И промороженный лес, отмеченный на карте, как ничейный, встретил отряд тишиной. Сосны стояли стеной — вековые, высокие и толстые, увешанные снежными шапками, которые налипли за зиму и теперь держались чудом, готовые рухнуть от малейшего ветерка под собственной тяжестью. Луна еще не взошла, но звезды уже высыпали на небо. И постепенно, по мере того, как ночь вступала в свои права, они становились ярче.

Первые три километра прошли без происшествий. Лес был глухим, бездорожным — лыжня шла целиной. И разведчики Ковалева, идущие впереди, прокладывали эту самую лыжню по насту. По нему лыжи скрипели, несмотря на мазь, которую нанесли на полозья перед выходом. Люди уже подустали, дышали тяжело, пар от их дыхания клубился над колонной, как туман над болотом.

А впереди находились настоящие болота: Мокрое слева, восточнее, и Савин Мох, распростершееся справа, к юго-западу. Оба больших болота не замерзали. И они преграждали путь. Потому отряду предстояло пройти по перемычке твердой земли между ними шириной всего метров триста. Но Ловец понимал, что в подобном месте может находиться немецкая засада. Потому он загодя отправил вперед разведчиков Ковалева. Да и Рекс вел себя беспокойно, сообщая, что чует врагов.

— До немецких позиций близко, — вскоре доложил сам Ковалев, возникая из темноты леса, словно призрак. Его разведчики ушли вперед на километр и только что вернулись.

Он сообщил подробности:

— Дальше — засада. Лес между болотами патрулируют автоматчики на лыжах. Два патруля с разными маршрутами. В каждом патруле — половина отделения. А всего их человек пятьдесят, не меньше. У них там лагерь с утепленными палатками. А вокруг — замаскированные пулеметные точки на лесистых кочках. Мои бойцы насчитали три станковых «МГ-34». Два по флангам перешейка. И один в центре. Еще замечены стрелки с карабинами, оборудованными оптикой. Хорошо подготовились, чтобы нас перехватить.