Августин Ангелов – Выжить в битве за Ржев. Том 4 (страница 29)

Глава 17

После разговора с Угрюмовым Ловец вышел из штабного здания на мороз. Время тянулось медленно, как смола, но он знал: спать нужно. Обязательно. Даже всего полчаса поспать. За линией фронта в предстоящую ночь сна точно не будет — только короткие минуты забытья между марш-бросками сквозь заснеженный лес.

Он вернулся в казарму. Внутри было темно, пахло нагретым деревом, махоркой и свежей кожей новенькой амуниции. Печка-буржуйка дышала жаром. Недалеко от ее чугунного бока, свернувшись калачиком, дремал Рекс. Пес приоткрыл один глаз, узнал хозяина, вильнул хвостом — и снова закрыл, давая понять, что все спокойно.

Ловец скинул новенький белый полушубок из овчины, выданный интендантом в дорогу вместо форменной шинели, присел на нары, прислонился спиной к бревенчатой стене. Закрыл глаза. Мысли не отпускали его. План операции «Комета» представлялся попаданцу амбициозным и слишком рискованным. Угрюмов сказал, что Жуков снял резервы с укрепрайонов вокруг Москвы, да еще и снова бросал в окопы уставших недавних окруженцев генерала Ефремова.

Значит, командующий Западным фронтом опять пытался действовать в своей любимой манере, прямолинейно давя врагов количеством личного состава, а не военной хитростью. Неужели в очередной раз бросят дивизии красноармейцев на укрепленные позиции и пулеметы немцев, надеясь на авось? И только маленькая стрелка на карте, — его отряд, сто десять человек, одна рота особого назначения, — должна была пройти сквозь мерзлые леса, где не пройдут армии лобовыми атаками.

«Всего сто десять советских диверсантов против немецких дивизий, — подумал Ловец. — Но шансы есть, если действовать с умом». Мысли его путались. Усталость брала свое. Он провалился в забытье — не сон, а какое-то дремотное оцепенение, заставляя себя спать усилием воли.

В это время в тамбуре на лавке у входа в казарму одиноко сидел Липшиц. Он не спал. Он что-то записывал в небольшой блокнот в коричневой клеенчатой обложке заточенным простым карандашом. Рядом лежала раскрытая полевая сумка, из которой торчали листы с машинописным текстом. Инструкции. Копии приказов. Сводки. Бумажная жизнь человека, привыкшего отчитываться.

Липшиц писал быстро, но без особой аккуратности. Буквы прыгали, карандаш он то нажимал слишком сильно, то скользил грифелем по бумаге почти незаметно, пропуская буквы. Но комиссар не замечал этого — он был далеко отсюда своими мыслями. Там, где на груди у сына, повешенного немцами, висела табличка с двумя словами: «Комиссар» и «Еврей».

Он не обратил внимания, как вошел Угрюмов. Поднял глаза лишь тогда, когда особист остановился на пороге, потом присел рядом на лавку. Закурил. Помолчал. Выпустил клуб дыма в потолок тамбура.

— Что пишете на дорожку, Моисей Абрамович? — спросил наконец Угрюмов. Голос его звучал почти дружелюбно — но только почти. — Письмецо родным?

— Докладную, — Липшиц не поднял головы. Карандаш продолжал скрипеть по бумаге. — О состоянии личного состава. О настроениях. О недостатках, обнаруженных перед боевым выходом в отряде.

— О недостатках, значит, — Угрюмов выпустил еще один клуб дыма. — И какие же недостатки вы выявили, товарищ батальонный комиссар?

Липшиц наконец поднял глаза и посмотрел прямо на особиста. Взгляд у пожилого комиссара был усталый — тот особенный, фронтовой, когда человек уже видел смерть вблизи и знает, что она не страшнее некоторых живых. Но смотрел он цепко, как следователь, привыкший докапываться до самой сути.

— А вы как думаете, товарищ майор государственной безопасности? — спросил он хрипло. — Отряд готовится к выходу в тыл противника, а политработника воспринимают, как обузу. Собраний не проводится. Митингов — тоже. Командир — опытный, грамотный, но слишком недоверчивый к представителям политотдела. И овчарка его трофейная — совсем не по уставу в диверсионном отряде присутствует. Демаскировать может. Лаять начнет в самый неподходящий момент, — и вся операция к чертям.

Угрюмов усмехнулся.

— Рекс — умная собака, служебная, хорошо вышколенная, — сказал он. — Пес мины выявляет, взрывчатку чует. Лучше любого миноискателя работать может. И лает, между прочим, только по команде. Или, когда чует явную опасность. Так что не переживайте, товарищ комиссар. Рекс нас не подведет. А еще он чувствует, кто свой, кто чужой.

— На что вы намекаете? — Липшиц нервно крутанул в пальцах карандаш — тот выскользнул, упал на пол, и комиссар наклонился, подняв его. — Это я, значит, чужой?

— Я не намекаю. Я говорю про собаку, — Угрюмов затушил папиросу о подошву сапога, бросил окурок в жестяную банку у двери. — Но вы продолжайте, товарищ комиссар. Расскажите мне о себе. Зачем пришли в этот отряд? А я послушаю.

Липшиц выпрямил спину, и в голосе его зазвучала жесткая командирская нотка, которую он, казалось, прятал до времени.

— Товарищ майор, я в партии с двадцатого года. В гражданскую — комиссаром эскадрона был. В конном строю ходил с самим Буденным. Под Ростовом — в атаку, под Царицыном — в разведку. У меня — три ранения. Одно — тяжелое, пуля попала в грудь. — Он машинально коснулся левого бока, где под гимнастеркой прятался старый шрам. — Но я выжил. Потом много лет служил в контрольных органах. Перед самой войной — в Центральном аппарате Народного комиссариата государственного контроля СССР у товарища Льва Захаровича Мехлиса. На политической работе в войсках я с июля прошлого года.

— Знаю, — кивнул Угрюмов. — Проверял.

— И что же вы выяснили? — Липшиц недобро глянул на особиста. В его взгляде читалось: «Ну, давай, удиви меня».

Угрюмов помолчал секунду. Потом сказал — спокойно, будто про погоду:

— Что вы — порученец Эйтингона.

Липшиц замер.

Рука его, державшая карандаш над блокнотом, дрогнула. Карандаш описал короткую кривую, оставив на бумаге бессмысленную закорючку.

— Это интересно, — сказал комиссар, и голос его вдруг сел, стал тише, осторожнее. — Откуда же у вас такая информация?

— У меня свои источники, — Угрюмов не стал уточнять. Достал новую папиросу, прикурил от спички, щелкнувшей громко по коробку в тишине тамбура. — Не дергайтесь, товарищ комиссар. Я вам не враг. Я просто хочу, чтобы вы знали: я в курсе. И майор Епифанов — тоже. Так что игры в «тайного соглядатая» оставьте здесь.

Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании собеседника.

— За линией фронта не до интриг, — продолжил Угрюмов. — Там выживать нужно, да еще и трудное боевое задание выполнять. Вольетесь в отряд, станете работать честно — будете живы. Попробуете интриговать — пеняйте на себя. Пули, знаете ли, за линией фронта прилетают с разных сторон. И не всегда от немцев. Так что не советую вам писать лишние докладные. Поберегите бумагу.

Он поднялся, развернулся и ушел в темноту короткого коридора, ведущего к выходу. Сапоги застучали по дощатому полу, — раз-два-три-четыре, — и стихли, когда входная дверь скрипнула. Липшиц снова остался один. Он долго сидел неподвижно. Потом закрыл блокнот, сунул его в сумку-планшет. Карандаш положил сверху — аккуратно, ровно, как на столе в кабинете.

— Вот как так, — пробормотал он тихо себе под нос. — Еще не вышли, а меня уже раскрыли.

Он потер лицо ладонями. Потом достал из своего вещмешка термос и налил в кружку чай, — остывший и горьковатый. Отхлебнул. Поморщился, но продолжил пить.

За единственным окошком тамбура постепенно наступал вечер, и в мутном стекле отражалась его собственная фигура — сутулая, в шинели с красными звездами, нашитыми на рукавах.

«Ицик, — подумал он. — Сынок. Я им покажу! Я им всем покажу. Мне терять нечего».

Ловец поспал не больше двадцати минут. Но, когда открыл глаза, — в казарме уже все-таки стемнело. Яркий дневной свет солнечного мартовского дня снаружи сменили закатные сумерки. Печка по-прежнему дышала жаром, да кто-то громко храпел в одном из углов, а в противоположном — кто-то сопел носом, подвывая на высоких нотах. Рекс лежал недалеко от печки, положив морду на лапы. Вроде бы спал, дышал ровно.

Ловец сел на нарах. Голова была тяжелой, но не от недосыпа, скорее, от мыслей. Слишком много информации пришлось переварить за последние часы. Слишком много имен, карт, планов, паролей. Слишком много ответственности. Он тихо встал, стараясь не разбудить бойцов. Накинул полушубок, шагнул к выходу. Рекс тут же проснулся, поднялся следом, ступая бесшумно, как тень.

В тамбуре все еще сидел Липшиц. Теперь он ничего не писал. Просто сидел, обхватив кружку с остывшим чаем обеими руками, и смотрел в одну точку — на стену, где висело пожелтевшее расписание занятий на полигоне, составленное еще до войны. Услышав шаги, комиссар резко обернулся. Чай едва не выплеснулся через край кружки.

— Товарищ майор, — сказал он, ставя кружку на лавку. — Может, присядете? Поговорим.

Ловец помедлил секунду. Потом опустился на лавку рядом.

Рекс устроился у его ног, опять улегся, положив голову на лапы. Пес покосился на комиссара — шерсть на загривке чуть приподнялась, но рыка не было. Настороженность — да. Но не враждебность.

— Значит, вы уже знаете, — сказал Липшиц, глядя Ловцу прямо в глаза. — Что я иду с вами в рейд не только по приказу начальника политотдела фронта.

— Знаю, — кивнул Ловец. — Вас послало 4-е управление. Лично Наум Эйтингон.