Августин Ангелов – Выжить в битве за Ржев. Том 4 (страница 2)

Ловец посмотрел на пса. Рекс, услышав свое имя, приподнял одно ухо, но даже не тронулся с места, лишь преданно заглянул хозяину в глаза. Его мысли, почему-то теперь понятные Ловцу, если он пристально смотрел на овчарку, были спокойными: «Вожак доволен. Стая в безопасности. Можно отдохнуть».

— Слышишь, Рекс? — тихо сказал Ловец. — Ты теперь еще и при должности. «Десантный пес» — неплохо звучит.

Пес слабо вильнул хвостом и взглянул преданными глазами. Эта простая благодарность от уставшего животного сказала Ловцу больше, чем любые слова.

Смирнов присел на корточки, погладил пса, потом спросил у Ловца:

— А что дальше? После того, как выведем всю эту армию?

— Дальше? — Ловец усмехнулся. — Будет еще много крови. Пойми, Володя, эта война только начинается.

Смирнов вздохнул, проговорил:

— Да я не о том. Просто подумал, после того, как вышли из окружения, может, передых дадут? В тыл, может, отправят…

— Не дадут нам с тобой передохнуть, — жестко сказал Ловец. — И не жди. Нас там, за линией фронта, уже ждут новые дела. Отправят обратно, как пить дать.

Попаданец не стал говорить Смирнову о том, что знает из своей, другой, прежней жизни. Не стал говорить о Ржевской мясорубке, которую долго не могли сломать, и которая длилась в прошлый раз еще около года. О сотнях тысяч погибших в ней. О том, что 33-я армия, которую они сейчас выводили, спаслась чудесным образом, благодаря его знаниям попаданца, а вот 29-й армии, попавшей в эту самую мясорубку в Мончаловском лесу на другом конце Ржевско-Вяземского выступа, он помочь не смог…

Георгий Константинович Жуков стоял у высокого окна в приемной, глядя на заснеженную Москву, но словно бы и не видел ее, потому что задумался. Он сжимал в руке папку с донесениями — теми самыми, что должны были обрадовать Сталина. План Угрюмова, этот рискованный и нетривиальный маршрут прорыва 33-й армии через Лушихино на Воскресенск, сработал. Сработал, черт возьми!

Жуков помнил каждую минуту прошлого разговора с генсеком. Он в тот раз пришел к Верховному с картой, на которой тонкая красная стрела пронзала оборону немцев не там, где ее ждали, а в слабом стыке 189-й пехотной и 20-й танковой дивизий. Сталин тогда, оторвавшись от своей любимой трубки, долго и молча смотрел на эту стрелу. В кабинете повисла напряженная тишина.

— Вы уверены, товарищ Жуков? — спросил Сталин наконец, и голос его звучал ровно, но в нем чувствовалась та самая опасная сила, которую Жуков знал не понаслышке. — Не Темкино, где мы планировали прорыв несколько дней назад, а это Лушихино? Я понимаю доводы начальника контрразведки Западного фронта. Но отвечаете за операцию лично вы…

Жуков выдержал взгляд генсенка. Он ответил:

— Да, товарищ Сталин. Ответственность беру на себя. Данные, которые у нас есть, свидетельствуют: под Темкино немцы подготовили огневой мешок. Туда они стягивают 19-ю танковую дивизию. А здесь, — он провел пальцем по карте, — у противника ослабленные позиции. Внезапность может стать нашим главным козырем.

Сталин тогда медленно прошелся по кабинету, постукивая мундштуком по столу. Взгляд его снова упал на карту.

— Хорошо, — сказал он, не отрываясь от карты. — Действуйте. Но помните, товарищ Жуков: за Ефремова и его людей спрошу с вас лично.

Жуков вышел в тот раз из кабинета с тяжелым сердцем. Он не любил неопределенности. Но теперь, глядя на последние донесения, Жуков впервые за много дней почувствовал облегчение. Там черным по белому было написано о прорыве: об освобождении Прудков и Абрамово; о создании плацдарма за Угрой; о том, как этот капитан Епифанов со своими десантниками выиграл время для выхода основных сил, захватив немецкую батарею; о прорыве десантников в Лушихино и навстречу им — резервных бригад из Вознесенска.

И теперь ему снова предстояло докладывать Верховному. Наконец Поскребышев пригласил:

— Георгий Константинович, товарищ Сталин просит вас зайти.

Жуков выпрямился, одернул китель и вошел в кабинет. Генсек стоял у своей большой карты, висевшей на стене. Он даже не обернулся, но Жуков чувствовал его внимание.

— Я ознакомился с вашими донесениями, — произнес Сталин, все-таки немного повернув голову в сторону посетителя. Голос его был спокоен, но в глазах Жуков прочел не только удовлетворение, но что-то еще, какую-то скрытую озабоченность. — Тридцать третья армия прорвалась. Ефремов выходит. Этот ваш Угрюмов оказался прав. Коридор пробили.

Он сделал паузу, подошел к столу, взял трубку, но не раскурил, а повертел в пальцах.

— Мне доложили и о том, что в штабе Ефремова нашли предателей. Начальник связи… — Сталин посмотрел на Жукова. — Значит, немцы знали наш первоначальный план? Знали, что мы поведем армию на прорыв к Темкино?

— Так точно, товарищ Сталин, — ответил Жуков. — Допросы арестованных и оперативная информация майора госбезопасности Угрюмова это подтверждают.

Сталин медленно кивнул. Он задумался, и тишина в кабинете сгустилась. Наконец он проговорил:

— Немцы хотели устроить нам еще одно поражение, разгром армии Ефремова. Но мы их перехитрили. В этот раз, — он посмотрел на Жукова в упор, — Ефремов проявил стойкость. Он не бросил армию, вывел ее. А этот капитан, которого послал Угрюмов, он тоже из НКВД?

— Так точно, товарищ Сталин. Начальник контрразведки фронта характеризует его, как исключительно подготовленного и инициативного. Действовал в глубоком тылу, собрал разрозненные группы десантников, наладил взаимодействие с партизанами и с кавалеристами Белова, потом вышел на Ефремова и обеспечил прорыв.

Сталин снова прошелся по кабинету. Он подошел к портрету Ленина, висевшему на стене, и остановился, задумавшись.

— «Воевать не числом, а умением», — тихо, словно вспоминая что-то, проговорил он. — Так говорил Суворов. Это правильно. Товарищ Ленин одобрял такой подход… И этот ваш капитан, кажется, знает толк в военном деле.

Он резко повернулся к Жукову, сказал уже другим тоном, более возбужденно:

— Товарищ Жуков! Вы говорили о «слабости» немцев на стыке дивизий. Эта слабость была выявлена вовремя. Но в следующий раз они могут быть хитрее. Армию Ефремова мы спасли. Это маленькая победа. Но Ржевско-Вяземский выступ остается! Немцы сидят там прочно, как клещи. Это их плацдарм для удара на Москву. Его нужно ликвидировать. И нужны новые люди, новые командиры, которые умеют воевать не числом, а как этот капитан. Подскажите, как его фамилия?

— Епифанов, — подсказал Жуков.

Сталин вернулся к столу, взял лист бумаги, что-то быстро написал, поставил подпись и протянул Жукову.

— Передайте в наградной отдел. За образцовое выполнение боевого задания этого капитана наградить орденом Ленина и повысить в звании… — Сталин сделал паузу, — только пусть продолжает работать не в кабинетах, а в своем направлении. В этом качестве он нам еще очень пригодится. Обратите на него самое пристальное внимание. Такие кадры на вес золота.

Уже выйдя в приемную, Жуков наконец позволил себе перевести дух. Он посмотрел на наградной лист, который держал в руке. На бланке почерком Сталина, размашистым и твердым, было выведено: «За операцию по выводу 33-й армии из окружения». Победа была засчитана. Но гнетущее чувство не отпускало. Прорыв одного котла не означал конец битвы за Ржев. Даже Вязьму не смогли взять! И от этого Жукову было досадно.

Ржевско-Вяземский выступ все-равно нависал над картой Западного фронта, как черная туча. Вальтер Модель, этот хитрый немецкий лис, уже лихорадочно залатывал дыры, снимая дивизии с других участков, чтобы удержать стратегический плацдарм возле Москвы. А где-то там, в прифронтовой полосе этот самый Епифанов, усталый, но живой, выводил последних окруженцев, не зная еще, что его имя уже названо Жуковым самому Сталину… Война продолжалась. Но самые трудные сражения были еще впереди. И Жуков это прекрасно понимал. Отогнать немцев от Москвы далось большой кровью. Сколько же ее прольется еще?

В кабинете Угрюмова в Можайске было накурено. Майор государственной безопасности сидел за столом, развернув перед собой оперативную карту, испещренную аккуратными пометками красным и синим карандашом. На столешнице рядом с графином с водой лежала раскрытая папка с грифом «Совершенно секретно». В папке — несколько листов бумаги, исписанных убористым почерком и машинописных, и две фотографии. Одна — снимок из трофейного фотоаппарата «Лейка», сделанный партизанским связным, работающим на особый отдел Западного фронта: Ловец стоит на фоне захваченной немецкой батареи, опираясь на снайперскую винтовку, рядом с ним — овчарка. Вторая — совсем свежая, переданная с курьером, подтверждающая выход основных сил 33-й армии к линии фронта. Также прилагались донесения с мест и распечатки радиосообщений, доказывающие, что прорыв прошел успешно.

Угрюмов затушил папиросу в пепельнице и снова склонился над сводкой. Цифры радовали. Потери среди окруженцев, благодаря предложенному Ловцом маршруту прорыва через стык 189-й пехотной и 20-й танковой дивизий вермахта, оказались в пять раз ниже тех, что были заложены в изначальных, трагических планах той истории, которую он знал из смартфона. Ефремов жив, его армия, обескровленная, но не сломленная, вышла на соединение с частями Западного фронта. И это радовало. Тот план, который задумали они с Ловцом, осуществился.