Авенир Зак – Утренние поезда (страница 18)
Ася идет по вагону. Сева смотрит на нее.
— Но когда я вижу, как он на меня смотрит, я чувствую себя в чем-то виноватой. Может быть, потому, что я его люблю. Правда, люблю совсем не так, как этого хотелось бы ему. Только с этим я ничего не могу поделать.
Генка уступает Асе место и спрашивает:
— Девочка, как же все-таки зовут собачку?
— Шарик, — смеется Ася.
По опустевшей платформе бежит Шарик. У края платформы он останавливается и, помахивая хвостом, смотрит вслед удаляющейся электричке.
А. Зак, И. Кузнецов
ПРОПАВШАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ
По каменным плитам тюремного коридора шли трое. Впереди — начальник тюрьмы, за ним — арестованный, позади — конвоир.
Аркадий Николаевич Смелков, высокий, прямой, в сюртуке горного инженера, в белой сорочке с накрахмаленным воротничком, мало походил на арестанта. Он шел, высоко подняв голову, заложив руки за спину, не обращая внимания на любопытные взгляды солдат, попадавшихся навстречу.
Начальник тюрьмы открыл дверь в свой кабинет, и Смелков, слегка пригнувшись, вошел в комнату. Возле окна стоял человек в черной кожаной куртке, в кожаных галифе, в очках с железной оправой.
— Здравствуйте, Аркадий Николаевич, — приветливо сказал он. — Моя фамилия Волжин.
— Мы знакомы, — буркнул Смелков. — Правда, в двенадцатом году, когда вы прятались у меня, у вас не было фамилии, вас называли товарищ Захар. Ну что ж, тогда я вас прятал, теперь вы меня упрятали.
Волжин раскатисто рассмеялся.
— Будем считать это недоразумением, — миролюбиво сказал он.
— Недоразумением? — вскинул голову Смелков. — Меня разбудили среди ночи, переполошили домашних, какой-то дикий горец разыскивал в моем доме пшено… Что я, бакалейщик? Спекулянт?! Откуда в доме горного инженера может быть пшено, черт возьми?!
— Не пшено у вас искали, Аркадий Николаевич, вы прятали у себя на квартире адмирала Симбирцева, врага Советской власти.
— Я прятал не адмирала, а выдающегося полярного исследователя.
— Предлагаю забыть об этом инциденте, — широко улыбаясь, сказал Волжин.
— Забыть?! — рассердился Смелков. — Ну нет-с. Вы меня арестовали, извольте судить, поскольку я прятал, как вы выразились, не ученого, а врага Советской власти.
— Никто вас судить не собирается. Вы свободны!
— Нет уж, извольте судить. Вы меня отпустите, а завтра снова явится этот горец и опять все начнется сначала.
— Обещаю, что не начнется. Присядьте, пожалуйста. — Волжин усадил Смелкова в единственное кресло за столом начальника тюрьмы. — Аркадий Николаевич, что такое Ардыбаш?
Смелков удивленно посмотрел на Волжина.
— Ардыбаш?! Какое вам дело до Ардыбаша?!
— В бумагах Горного департамента обнаружено ваше письмо с предложением направить экспедицию в район Ардыбаша.
— Да, я писал об этом. Но ответа не получил.
— На вашем письме есть резолюция.
— Какая? — заинтересовался Смелков.
— «Чушь. На Ардыбаше золота нет и быть не может».
Смелков поморщился.
— Эти чиновники из Горного департамента понимают в геологии не больше вашего горца, который во время обыска в поисках пшена перерыл всю мою коллекцию минералов.
— А вы, однако, злопамятны, профессор, — Волжин остановился перед Смелковым. — Хотите отправиться на Ардыбаш?
— Изволите смеяться надо мной?
— Я обращаюсь к вам по поручению Совнаркома, — сказал Волжин. — Вы будете назначены научным руководителем экспедиции, направляемой в район Ардыбаша.
— В столице России нет угля, дров… Стоят заводы, фабрики… Кому сейчас нужно… золото?
— Советской России.
— И что же… Советская Россия даст мне денег и людей?
— Нет, — Волжин покачал головой. — Денег мы вам не дадим. Их нет. А людей?.. Дадим вам одного человека.
— Вы смеетесь?
— Нет. Одного. Но зато какого! Этот человек сделает все возможное и невозможное.
Волжин кивнул начальнику тюрьмы, и тот вышел.
— Я верю в Ардыбаш, — сказал Волжин. — Когда я был в ссылке, я сам слышал легенды о сказочных месторождениях самородного золота в этих местах… Говорили, что ссыльная казачка Дарья обнаружила на Ардыбаше…
В комнату, вслед за начальником тюрьмы, вошел невысокий широкоплечий грузин с черными как уголь усами.
— Знакомьтесь, — сказал Волжин. — Комиссар ардыбашской экспедиции Арсен Кобакидзе, ваш старый знакомый.
— В экспедицию? С ним?! Никогда. Вчера он меня арестовал. Сегодня вы делаете его моим помощником. А завтра в таежной глуши он вытащит свой маузер и пристрелит меня. Нет, товарищ Захар, лучше уж судите меня за саботаж.
Арсен, улыбаясь, смотрел на Смелкова.
Трое усталых, измученных долгим переходом людей выбрались наконец из тайги. Теперь они шли вдоль бесконечной гряды каменистых холмов со скудной растительностью, и в предзакатной тишине под их ногами умиротворяюще похрустывала и осыпа́лась галька. Они шли молча. За долгие дни, прожитые в тайге, было сказано все, что можно сказать друг другу, не было ни сил, ни желания говорить. Молча, не сговариваясь, они остановились и скинули на землю тяжелые заплечные мешки. Так же молча разбрелись в поисках хвороста, сложили костер, и один из них, долговязый сутулый мужик, достал из мешка сухую бересту и деревянную коробку, в которой от сырости хранились спички, и принялся разжигать костер. Другой, плечистый, бородатый детина, отвязал от своего мешка медный котелок и стал спускаться по осыпи к шумевшей внизу речке. Третий, в потрепанном офицерском кителе, достал тетрадку и стал что-то записывать. Светлые соломенные волосы упали ему на глаза, он резким движением откинул их. В лице его, приятном, хотя несколько жестком, угадывались незаурядная воля и решимость.
Ярко вспыхнул костер. Сутулый поднялся и подошел к обрыву. Внизу, по колено в воде, раздевшись до пояса, полоскался бородатый. Мельком оглянувшись на сидящего у костра, сутулый проворно вскинул ружье и выстрелил. Бородатый взмахнул руками и плашмя рухнул в воду.
— Поберег бы патроны, Силантий… пригодятся, — сказал светловолосый и, поднявшись, подошел к обрыву. Убитый лежал, уткнувшись лицом в воду. — Ты?! Ты убил его?!! — с негодованием крикнул он и бросился к Силантию, но тот вскинул ружье.
— Не балуй, офицер…
— Скотина! Грязная скотина!
Прежде чем Силантий успел выстрелить, он выбил ногой ружье из его рук и повалил на землю.
Тяжело дыша, они катались по хрустящей гальке, наконец светловолосому удалось прижать убийцу к земле. Но тот, изловчившись, вытащил из сапога нож, ударил противника в бок, вскочил на ноги и, подняв ружье, спустился к реке. Войдя в воду, он повернул убитого на спину. На шее у убитого, рядом с нательным крестом, на черном шнурке был подвешен кожаный мешочек. Силантий разрезал ножом шнурок и сунул туго набитый мешочек себе за пазуху.
Светловолосый очнулся и, сжав губы, медленно пополз к разгоревшемуся костру. Корчась от боли, он вытащил из-под фуфайки карту с какими-то пометками.
Силантий, подымаясь наверх, увидел, как карта упала в огонь. Со звериным воплем он метнулся к костру, но было поздно, карта уже обуглилась и на глазах у него превращалась в пепел. В ярости он выстрелил в лежащего без сознания человека и, разодрав на нем фуфайку, сорвал с шеи такой же, как у убитого, кожаный мешочек. Потом он столкнул тело с обрыва, и оно, покатившись со склона, плюхнулось в воду. Стремительный поток подхватил его и понес вниз по реке…
Митька Ольшевец придержал поводья и легко выскользнул из седла. Привязав низкорослую кобылу к частоколу, он бесшумно отворил калитку и крадучись направился к дому. В предрассветных сумерках одиноко стоявший дом казался заброшенным. Тихо визгнула большая мохнатая овчарка и заскулила, прижимаясь к Митьке.
— Тихо, Тайгуша, тихо, — шепнул Митька, погладив собаку. На его совсем еще детском лице промелькнула улыбка.
Митька осторожно потрогал дверь, но она не поддалась. Тогда он по лестнице залез на чердак и спустился в кухню. Выглянувшее солнце осветило составленные в углу весла, багры и лопаты. Под низким потолком над печкой вялилась рыба. Митька заглянул в печь, вытащил из чугунка вареную картошку, сунул в рот и, сняв сапоги, босиком прошмыгнул в комнату. На высокой кровати, укрывшись пестрым лоскутным одеялом, спала женщина. Митька прислушался к ее ровному дыханию, осторожно снял со стены двустволку и так же бесшумно, на цыпочках, направился к двери.
— Митька, воротись! — услышал он за спиной женский голос. — Положь ружье!
Женщина поднялась с постели. В длинной холщовой рубахе, с густой черной косой, она казалась совсем молодой.
— Маманя… Нельзя мне… без оружия… Какой я партизан… без оружия.
— Партизан… — передразнила мать и вырвала у него ружье. — Снимай штаны!
Митька строго посмотрел на мать.
— Партизан я, маманя, боец революции.