Авенир Зак – Утренние поезда (страница 105)
П и с а р е в. Я люблю театр. С детства…
С т р е п е т о в а. Но у вас такие обширные знакомства. Сам Островский. Разве вы не могли устроиться в Москве?
П и с а р е в. Люди живут не только в Москве и Петербурге. Грамота у нас достояние немногих. А театр не требует грамоты. Простой человек — купец, мастеровой — может услышать со сцены слово правды, соприкоснуться с красотой.
С т р е п е т о в а. Как вы хорошо говорите! Правдивое слово… Да мы-то все больше ерунду разную играем. Другой раз даже стыдно делается…
П и с а р е в. Я уверен, что настанет время, когда зритель не захочет просто развлекаться, а устремится к подлинному искусству. Заставит играть Островского, Гоголя, Грибоедова, Шиллера… Я видел публику, когда вы играли Верочку. Как чутко, как взволнованно воспринимали вашу игру! Знаете, когда я увидел этот грязный сарай, именуемый театром, эти порванные, пыльные декорации, я пришел в отчаяние, хотел бежать, бежать немедленно… Но когда увидел вас в роли Верочки, я подумал: нет… И остался.
С т р е п е т о в а. Вы слишком добры ко мне. А я толком ничего еще не умею. Сама не знаю, как у меня что-то получается.
П и с а р е в. Я видел в Москве прекрасных актрис. Вам еще далеко до них, но, если вы будете работать над собой, я уверен, настанет день, когда вы их превзойдете. У вас в голосе слышатся иногда какие-то неверные интонации. Вам надо много читать вслух, каждый день, вот как гаммы учат или сольфеджио. И роли непременно учить вслух. Это мне Александр Николаевич говорил.
С т р е п е т о в а. Александр Николаевич? Ах да, Островский…
П и с а р е в. Внешность у вас… ну как бы сказать… не выигрышная. Но не думайте об этом. Когда вы на сцене, то делаетесь необыкновенно привлекательной, даже красивой. Вы хотите замуж?
С т р е п е т о в а. Что вы, Модест Иванович. Даже в мыслях этого нет.
П и с а р е в. Вот и хорошо. Я заметил, когда актриса рано выходит замуж, это плохо сказывается на ее успехах.
С т р е п е т о в а. Я никогда не выйду замуж.
П и с а р е в. Ну… Никогда… Это уж слишком…
Б у р л а к. Поздравьте, господа. Иванов прислал мне роль. С ниточкой, как видите.
С т р е п е т о в а. Послушайте, Василий Николаевич, как же так можно? Вы вчера в Подколесине такое наговорили, что Гоголь, наверно, в гробу перевернулся. Вы, кажется, ни одной фразы правильно не сказали.
Б у р л а к. Ну уж и ни одной! Первую сцену я точно по Гоголю играл. Пожалуйста. «Я: Не приходила сваха? Степан: Никак нет. Я: А у портного был?.. Был… Что ж он, шьет фрак?..» И так далее. Что?
П и с а р е в. Есть такой грех за тобой. Не любишь ты роли учить.
Б у р л а к. С детских лет питаю отвращение к зубрежке. Да и зачем? Что такое текст автора для актера? Эскиз! Что подходит, возьму, а где автор сам заблудился, от себя наговорю.
С т р е п е т о в а. Это Гоголь заблудился?
Б у р л а к. Ну, Гоголь, конечно, случай особый. Тут виноват…
П и с а р е в. За пьесу автор отвечает, Вася.
Б у р л а к. За ту, что написал! А за пьесу на сцене отвечает артист. Мало ли автор какой ерунды нагородит. Все это публике и докладывать?
С т р е п е т о в а
Б у р л а к. А вы, я слышал, в опале? За какие провинности?
С т р е п е т о в а. Да все из-за Бельской. В ее бенефис играли «Светские ширмы»… Когда я узнаю об измене мужа, я вдруг почувствовала себя в положении Сашеньки и так забылась, что даже не слышала, как публика зааплодировала. А Бельская обозлилась. Прикрылась платком и шепчет мне: «Что это вы так горячитесь? Ведь это все так… нарочно, пустяки…» Представляете? Только выстрел ее не достиг цели. Я ушла под аплодисменты.
Б у р л а к. И в наказание вас перевели на выхода?
С т р е п е т о в а. Что поделаешь? Бельская — дочь Иванова. А Иванов — хозяин.
Г о л о с п о м р е ж и с с е р а. Господа, участвующие в водевиле, пожалуйте на сцену! Мамзель Стрепетова? Вы начинаете! Господа, на место! Даю занавес.
Б у р л а к. Хорошая девчушка. Вот только ростом да фигурой господь обидел. Ей бы внешность другую, далеко бы пошла.
П и с а р е в. Она и с этими данными свое возьмет. Если только такие, как Бельские, до времени не слопают.
С т р е п е т о в а. Модест Писарев… Я с увлечением слушала его рассказы о московской сцене, о знаменитых артистах Малого театра, об Островском… Слушала и даже представить не могла, что этому человеку суждено стать моей единственной настоящей любовью, что он принесет мне столько счастья и столько… горя. После Симбирска он уехал в Оренбург, и мы встретились только через несколько лет в Самаре. Мы играли «Горькую судьбину» Писемского. Это был знаменательный день для нас обоих. Он играл Анания, я — Лизавету.
К у п е ц. Матушка, доченька! Спасибо тебе! Вот, возьми!
Ч и н о в н и к. Ну это вы, милейший… чересчур. Это все-таки театр… Невзаправду.
К у п е ц. Невзаправду? Врешь, барин! От неправды слезами не заплачешь!
С т р е п е т о в а. Что вы, что вы! Право, нехорошо так! Встаньте, пожалуйста!
К у п е ц
С т у д е н т. Да, да, вы правы, чрезвычайно правы… От несправедливости, от неправильного жизненного устройства! Ах, госпожа Стрепетова, что вы с нами сделали! Вы всю душу нам перевернули. Спасибо вам! Вы нас самому важному учите, самому дорогому — народ любить учите, людям сострадать, горе людское в себя, в свое сердце принять учите!
Ч и н о в н и к. Однако, господа, надо и честь знать! Госпожа Стрепетова, вероятно, устала, ей отдохнуть надобно. Пойдемте, господа, пойдемте!
С т р е п е т о в а. Что это было, Модест Иванович? Вы видели, что творилось в зале? Все плакали. Да не только барыни сердобольные, девчонки какие-нибудь… Взрослые мужчины… Вы слышите? До сих пор не расходятся! А цветов сколько!.. Среди зимы-то…
П и с а р е в. Это успех, Полина Антипьевна.
С т р е п е т о в а. Успех? Нет, это другое… Я знаю, что такое успех. Аплодисменты, цветы, вызовы… Это все было, и когда я «Ребенка» играла и «Семейные расчеты»… Только… Только не так… Такого еще никогда не было!
П и с а р е в. Вы еще никогда так не играли. Были моменты, когда я с трудом продолжал роль: комок подкатывал к горлу. И никогда не видел подобной игры.
С т р е п е т о в а. Игры… Мне кажется, что я и не играла вовсе, а будто… да, да, будто все это со мной было — и любовь к помещику… и страх перед мужем… смерть ребенка… Мне и правда жить не хотелось!
П и с а р е в. А знаете, ведь Писемский считал, что его Лизавета — подлая баба и шельма.
С т р е п е т о в а. Не может того быть! Написать такой характер и не понять самому, что написал?
П и с а р е в. А может, он и не писал того, что вам в этой «шельме» открылось?
С т р е п е т о в а. А что же я такое играю? Разве не его Лизавету? Нет, нет, Модест Иванович, не хочу и слышать об этом! Я свою Лизавету лучше знаю, чем Писемский. Он ее только написал, а я ей в душу заглянула, я сама вместе с ней все перестрадала!
Г а с и л о в. Разрешите представиться: Гасилов, Фирс Евгеньевич, театральный рецензент из Петербурга.
С т р е п е т о в а. Очень приятно.
Г а с и л о в. Сильное, чрезвычайно сильное впечатление производит ваше исполнение Лизаветы, Полина Антипьевна… так, кажется…
С т р е п е т о в а. Вообще-то я — Пелагея. Но можете звать меня и Полиной. Это как кому нравится.
Г а с и л о в. Так вот… Полина Антипьевна… Ваша игра настолько захватывает, что нет никакой возможности подумать, осмыслить происходящее, пока не падает занавес. Да и после… трудно отделаться от того сильного чувства, которое вызывает ваша игра.
С т р е п е т о в а
Г а с и л о в. Не вполне… Но, когда проходит первое впечатление и начинаешь рассуждать, ощущаешь какой-то горький привкус, будто тебя накормили недоброкачественной пищей.
С т р е п е т о в а. Недоброкачественной?
Г а с и л о в. Ну, скажем, — грубой. Ведь, в сущности, кто такая ваша Лизавета? Темная, неразвитая баба, почти животное… А вы наделяете ее такими тонкими чувствами, каких, простите, не может быть в ее среде.
С т р е п е т о в а. Вот как? Значит, глубокие чувства — привилегия образованных людей?
Г а с и л о в. Нет, я вовсе не исключаю появления богатых натур в среде людей неразвитых. Но все поступки этой Лизаветы так грубы и примитивны, что только ваш талант заставляет меня сочувствовать вашей героине, вопреки моему чувству изящного.