Авенир Зак – Два цвета (страница 4)

Т а м а р а. Ты сколько классов кончил?

А н д р е й. Пять… почти. А ты?

Т а м а р а. Тоже пять. Вот смешно-то будет! Приду в шестой класс взрослая, а там девчонки маленькие… Стыдно.

А н д р е й. Лейтенант говорил, для взрослых вечерние школы будут.

Т а м а р а. Да? А я и не знала. Ты игрушки любишь?

А н д р е й. Вырос я из этого возраста.

Т а м а р а (протягивает портсигар Андрею). Открой его. Открой, открой, не бойся.

Андрей открывает портсигар, слышится повторяемая несколько раз мелодия старинной немецкой песенки.

А н д р е й. Хитро… Вот бы посмотреть, как там все устроено.

Т а м а р а (отнимая портсигар). Не дам. Поломаешь.

А н д р е й. Я только крышку отвинчу.

Т а м а р а. Не дам.

А н д р е й. Ну-ка, заведи еще раз.

Тамара заводит механизм, снова приоткрывается портсигар, опять звучит мелодия.

Если я тебя попрошу… сделаешь?

Т а м а р а. Сделаю.

А н д р е й. Пригляди за моим лейтенантом. А мне… идти надо.

Т а м а р а. Куда?

А н д р е й. В свою часть. Воевать.

Т а м а р а. Не выйдет. Вера Алексеевна приказала старшине, чтобы тебя отсюда не выпускали.

А н д р е й. Приказала? А мне надо. Все равно уйду.

Т а м а р а. У дверей Марченко стоит, мимо него не проскочишь.

А н д р е й. Через окно вылезу.

Т а м а р а. На окнах решетки.

А н д р е й. Черный ход есть.

Т а м а р а. Черный ход досками заколотили.

А н д р е й. Все равно уйду. А ты молчи. Ты меня не видела, ничего не знаешь. Как лейтенант очнется, скажешь ему, что у Андрея, дескать, все в порядке, он тут где-то, пусть не беспокоится.

Т а м а р а. Не уходи, Андрюша. Война кончается. Что они там, не обойдутся без тебя?

А н д р е й. Они обойдутся. А мне — надо. Володька хотел сам до рейхстага дойти, фамилию свою написать… А его, видишь, как ударило. Вот и надо… за него расписаться.

Т а м а р а. А если… убьют… в последнюю минуту?

А н д р е й. Не убьют. Я один из всей семьи остался. Не могут меня убить. Не бойся, я вернусь. Приду. Обязательно. Ты жди меня. Жди. Поняла?

Т а м а р а. Поняла.

А н д р е й. Если не жалко, дай пару сигар на дорогу.

Т а м а р а. Бери все.

А н д р е й (сунул в карман две сигары). Хватит. До свидания. Я пошел.

Т а м а р а. Погоди. (Протягивает портсигар.) На вот, возьми. Только не ломай его, пожалуйста.

А н д р е й. Спасибо. Не сломаю, не маленький. Ну, до свидания, Тамара. До завтра. Пойду рейхстаг брать.

Т а м а р а. А ты не обидишься… если я тебя поцелую?

Андрей молчит. Тамара целует его.

Р е й н г о л ь д  сидит на парте. Д и т е р  роется в шкафу. Г е л ь м у т  прохаживается по подвалу, останавливается, прислушивается.

Р е й н г о л ь д. И тут русские запустили свой орга́н. Они называют его «катюшей»… Руди лежал рядом со мной, слева, совсем рядом, как ты… И вдруг — нет его. Нет, ничего не осталось… Ну совсем ничего… Будто и не было никакого Руди… (Прислушивается.) Тео?

Г е л ь м у т. Нет.

Р е й н г о л ь д. Его схватили русские.

Г е л ь м у т. Не думаю.

Р е й н г о л ь д. А почему его так долго нет? Он сбежал, твой надежный парень!

Г е л ь м у т. Заткнись! (Прохаживается по подвалу. Дитеру.) Ты что там нашел?

Д и т е р. Классный журнал. За прошлый год. Четырнадцатого апреля… Работали на расчистке после воздушного налета… Пятнадцатого… Последнее занятие. Потом нас отправили на строительные работы. Господин директор сказал, чтобы мы не волновались — получим свои аттестаты вне зависимости от того, будем учиться или нет.

Р е й н г о л ь д. Тебе нужен аттестат?! Придут русские, они выдадут тебе аттестат — пулю в лоб.

Д и т е р. А вот и моя фамилия. Учитель Науман одиннадцатого апреля поставил мне пятерку… Что же я отвечал? Не помню.

Р е й н г о л ь д. Да… Кажется, я свалял дурака. Мог бы спокойно сидеть у деда в имении, а не дрожать в этом подвале.

Г е л ь м у т. Свалял дурака? Я не понял, что ты имеешь в виду!

Р е й н г о л ь д (испуганно). Да нет… Я просто пошутил… Глупо, конечно… Но я действительно мог уехать и все-таки не уехал. Вернулся.

Г е л ь м у т (насмешливо). Вернулся? Ну, спасибо!

Р е й н г о л ь д. Да, представь себе, вернулся. Как только русская артиллерия стала молотить по городу, мамочка и папочка тут же дали дёру. Я им говорю: «Не поеду, останусь защищать Берлин». Мамочка по морде хлоп-хлоп… И запихнула меня в машину. Ладно, думаю. У моста через Хавель остановились, в затор попали, машин пропасть, в суматохе я и растворился.

Г е л ь м у т (презрительно). Нашел чем хвастаться!

Р е й н г о л ь д. Я и не хвастаюсь. Я объясняю, как было дело. Иначе я поступить не мог.

Д и т е р (читая запись в журнале). «Одиннадцатое февраля. Шихтеля выгнали с урока пения за то, что двигал ушами».

Р е й н г о л ь д. Я тоже умею двигать ушами. (Показывает.)

Д и т е р. Ты больше морщишься, чем двигаешь ушами, а Шихтель передвигал уши почти на три сантиметра к затылку.

Г е л ь м у т. Три сантиметра? Вранье!

Р е й н г о л ь д. А я верю. Мало ли что бывает. Я с Гансом Клейнером три года на одной парте сидел, а потом выяснилось, что у него на левой ноге шесть пальцев.

Д и т е р. Гельмут, тут, на нижней полке, старый приемник… Ты что-нибудь понимаешь в радиотехнике?

Г е л ь м у т. Тихо!

Слышатся шаги.

Д и т е р. Тео.