Ава Райд – Можжевельник и шип (страница 6)

За такие настои Зорька получала щедрые пригоршни рублей и варила их только самым доверенным клиентам – как правило, это были нервные, суетливые жены с чахоточными мужьями. Зорька была прекрасна: ее длинные черные волосы переливались на солнце, как вороново крыло, а глаза имели глубокий фиолетовый оттенок. Но большую часть времени она ходила перемазанная землей, пахнущая полынью и кошачьей мятой, к тому же всегда носила при себе массивные садовые ножницы. Их лезвия поблескивали у ее бедра, как ножи, так что и ее не смел коснуться ни один мужчина.

В саду послышался шум, и голые ветки застучали в окно так, словно кто-то просил впустить его. Я поднялась на ноги и выглянула сквозь белую дымку цветущей груши. Один из наших безглазых воронов клевал недозрелую грушу, маленькую и вытянутую, как слезинка. Гоблин скребся в двери сарая, требуя его выпустить. А у ворот толклись двое мужчин.

– Батюшка, – позвала я, побледнев от страха. – Там кто-то есть.

– Небось очередные родинянские землемеры, – откликнулся тот, отламывая кусок хлеба с маслом и принимаясь его жевать. – Или миссионеры. Не обращай на них внимания – сами уйдут.

С такого расстояния я не могла разглядеть лиц, но точно не видела ни коричневых одежд благочестивых Сынов и Дочерей, ни красных нашивок царских служб. Один из мужчин заметил меня в окне и вытащил из кармана мешочек, туго затянутый шнурком. Подняв мешочек повыше, мужчина потряс им, и стало ясно, что внутри полно монет.

– У них при себе деньги, – сообщила я, и батюшка тут же подскочил с места. Я задумалась, не к Ундине ли они пришли – видно, так хотели ее повидать, что были готовы заплатить двойную сумму. Уж точно не к Зорьке – к ней с таким отчаянием только женщины бегали. Батюшка оттеснил меня плечом и выглянул в окно, прищурившись.

– Надо их впустить, – заявил он после паузы.

– Батюшка, – начала я, чувствуя, как горло сдавливает паника, – я же не одета…

Но он уже направился к двери, оставив на столе недоеденный завтрак. Я поспешила следом, думая лишь о том, что год назад батюшка ни за что бы не впустил в дом клиентов в воскресенье, невзирая на все мольбы и уговоры. Разве что вышел бы на крыльцо и велел убираться прочь, пока он их всех в пауков не превратил…

Я смотрела, как батюшка беседует с гостями через закрытые ворота, и зябко куталась в халат, с тоской отмечая, что мои кудри сейчас торчат во все стороны, как заросли терновника, а сама я воняю маслом и жареным луком. Впрочем, следовало отдать батюшке должное – его никоим образом не заботило, что думают мои клиенты о том, как я выгляжу. Хотят на красотку поглядеть – пусть к моим сестрам приходят.

Один из мужчин передал мешок с рублями сквозь решетку ворот, второй, черноволосый и явственно бледный, уныло терся рядом, опустив голову и сунув руки в карманы.

Ворота распахнулись, и батюшка повел обоих гостей по садовой дорожке. Гоблин в сарае заскребся отчаяннее. Я поспешила к дверям – сердце колотилось так же громко, как стучали по мраморному полу мои пятки. Кто бы это ни был, сказала я себе, по крайней мере, это не доктор Бакай. Уж его-то сутулую фигуру и седую голову я бы узнала даже издалека.

К тому моменту, когда дверь открылась, я уже отдышалась. Вместе с батюшкой на пороге стояли двое мужчин. У того, что постарше, светлые волосы были щедро напомажены – видимо, для того, чтобы скрыть намечающуюся лысину. Его серые глаза сверкали энтузиазмом, да и сам он напоминал бодрую упряжную лошадь – и повадками, и фигурой.

А второй, угрюмый и грустный, оказался Севастьяном Резкиным.

У меня перехватило дыхание.

– Здравствуйте! – начал веселый блондин. – Меня зовут Игорь Деркач.

Я попыталась ответить, но слова так и застряли во рту, колючие и горькие, как подгоревший сахар. Батюшка раздраженно кашлянул, и его обвислые щеки колыхнулись.

– Это моя дочь Марленикен, – проговорил он, переступая порог. – Как видите, она у меня тихоня, рот на замке держать умеет. Так что если вы хотите сохранить все в секрете, то она – самая подходящая для вас ведьма.

– Замечательно, – откликнулся Деркач. – Тогда мы хотели бы сразу приступить к делу.

Севастьян по-прежнему смотрел себе под ноги, но Деркач пихнул его локтем, заставляя поднять глаза. Наши взгляды встретились лишь на мгновение, но я успела понять: он узнал меня. И вместе с этим узнаванием в его глазах промелькнуло и еще кое-что, неожиданное и странное: страх. Промелькнуло – и сгинуло прежде, чем я смогла понять, в чем дело.

Возможно, Севастьян боялся ведьм. Родиняне отличались суеверностью.

Глядя на то, как он заходит к нам в гостиную, я чуть не разрыдалась – настолько абсурдная складывалась картина. Сам Севастьян Резкин топчется по моему паркету, усаживается на мою кушетку – в каких-то четырех шагах от той самой кухни, где я взбиваю яйца для млинцов, мурлыкая под нос какую-то песенку. Неужели это мое затаенное ночное желание привлекло его сюда? Но я тут же отогнала эту мысль прочь – нет, такими чарами я не владела.

Нет-нет, это просто чудовищно неудачное совпадение, из-за которого может сорваться выгодная сделка.

Батюшка вернулся на диван, велев Севастьяну сесть в кресло. Его голос звучал глухо и как будто издали – таким я слышала его, когда лежала в ванне, с головой погрузившись под воду.

Деркач оживленно щебетал. Батюшка снова принялся за еду. А я так и стояла как истукан, пытаясь сдержать подступающие слезы, когда батюшка громко и резко сказал:

– Марленикен, не будь грубой. Предложи гостю чего-нибудь.

Я встряхнулась, как блохастая собака, стараясь не смотреть на Севастьяна.

– Хотите выпить, господин Деркач? – Даже привычные слова отчего-то горчили на языке, как пепел. – У нас есть ежевичный квас.

– Нет, дорогая, спасибо, – улыбнулся тот с тщательно выверенной дозой вежливости. – Скажите мне, какой вид колдовства вы практикуете? Вы ясновидица? Знахарка? Френолог?

Я напряглась. К горлу подкатил ком, и, пожалуй, меня вывернуло бы прямо на ковер. Но суровый батюшкин взгляд дал мне сил пробормотать:

– Нет, сударь.

– Я водил Севу к френологу здесь, в Обле, но тот не особо помог. Зато сказал, что мозги йехулей приспособлены к капитализму. Ну, с этим-то не поспоришь – достаточно взглянуть на их собственные улицы. Их-то бизнес процветает! В общем, как бы там ни было, я надеюсь, что вы сможете разобраться в вопросе, с которым не смогли справиться прочие доктора, и поймете, что за недуг терзает Севу.

Я едва слышала, что он говорит, – кровь шумела в ушах, как вешний поток. Кое-как я повернулась к Севастьяну. Тот развалился в кресле с раздраженно-усталым видом. Ничто в его облике не выдавало какого-то особенного недуга, кроме разве что синяков под глазами. Я вспомнила, как Севастьян выглядел вчера ночью в переулке, когда с его подбородка капала желчь. Алексей заверил, что к утру с Севастьяном все будет в порядке. Возможно, Деркач попросту не знает про пол-литра водки…

– В чем выражается этот недуг? – спросила я у Деркача. Заставить себя обратиться напрямую к Севастьяну я так и не смогла.

Деркач перегнулся через стол и похлопал Севастьяна по колену. Тот мигом напрягся. Лишь спустя одну долгую секунду его плечи, обтянутые черной курткой, снова расслабились, и время опять потекло с привычной скоростью. Севастьян взглянул на меня – пряди темных волос упали на лоб.

– Да как-то и рассказывать особо нечего, госпожа Ващенко, – проговорил он, уверенно глядя мне в глаза. Голос у него оказался низкий и спокойный. – Я, как бы это сказать, заболеваю в последнее время после выступлений. Такое бывало периодически еще в Аскольдире, но с тех пор, как я приехал в Облю, такое случается все чаще.

Услышав собственное имя из его уст, я невольно залилась румянцем. Как будто Севастьян, просто глядя на меня, каким-то образом мог почувствовать, что сегодня ночью я ласкала себя, представляя его лицо. От этой мысли мне становилось дурно. И еще хуже я чувствовала себя, понимая, что он меня узнал и в любой момент может раскрыть мою тайну, так что молилась про себя всем богам из батюшкиного кодекса, которых только могла вспомнить, чтобы Севастьян промолчал, чтобы потолок обрушился и придавил меня, чтобы Индрик проснулся и снова начал громогласно рыдать, чтобы безглазые вороны налетели и разбили окно…

Но ничего не произошло. Мои молитвы всегда выходили какими-то сбивчивыми и неловкими, к тому же в капиталистической Обле наши боги были бессильны.

Я с неимоверным трудом прокашлялась.

– И как давно вы покинули Аскольдир?

– Шесть месяцев назад, – откликнулся Севастьян и оглянулся на Деркача – тот до сих пор не убрал руку с его колена.

– Да, все верно, – подтвердил Деркач. – Плюс-минус пара недель.

Его улыбка казалась какой-то неестественно радостной и напоминала мне веселенькие ангельские улыбочки фарфоровых куколок Ундины. Все они переехали ко мне в спальню после того, как Ундина заявила, что уже слишком взрослая, чтобы играть в куклы.

– В каких вы отношениях? – Вопрос соскользнул с языка прежде, чем я успела его прикусить. – В смысле, с Севастьяном.

– Я его антрепренер[2], – ответил Деркач, надувшись от гордости. – Я опекаю Севу с тех пор, как ему сравнялось двенадцать. Именно я обеспечил ему место солиста в Облинском театре балета.