Ава Райд – Можжевельник и шип (страница 1)

Ава Райд

Можжевельник и шип

Посвящается Дорит

Серия «Злые легенды»

JUNIPER & THORN

Copyright © 2022 by Ava Reid.

All rights reserved.

This edition is published by arrangement with Sterling Lord Literistic, Inc. and The Van Lear Agency LLC

Перевод с английского языка Екатерины Згурской

© Е. Згурская, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Книга обращается к темам, которые могут быть тяжелыми для восприятия: – эмоциональное, вербальное и физическое насилие; – убийства, кровавые сцены и боди-хоррор; – каннибализм; – сексуализированное насилие (в том числе с элементами боли и крови); – искаженные и абьюзивные семейные отношения; – контроль, зависимость и психологическое давление; – расстройство пищевого поведения; – употребление алкоголя.

Глава 1

Я заглянула под кровать, но чудовища там не было. Оно исчезло еще утром, когда заря багряной рукой загнала его обратно в привычное убежище – укромный уголок в саду Зорьки. Там оно свернулось клубком и обвило шипастым хвостом ствол можжевелового дерева. Теперь так и будет лежать кверху брюхом и шипеть, пока или я, или кто-то из сестер не принесет ему куриных косточек или не почешет за ушком. Из всех тварей, обитавших в нашем доме, эта была самой нетребовательной.

К вечеру сад затих, замер, лишь кружились светлячки, озаряя его ярким светом, да тихо шелестели на ветерке ивовые ветви. Из окна спальни я могла разглядеть все его изумрудное великолепие – крепкие, пышные кусты живой изгороди, плющ, густой сетью оплетавший проржавевшие ворота… Любой житель Обли, проходивший мимо нашего дома, чувствовал, как зеленые усики хватают его за лодыжки, слышал шепотки папоротников, доносящиеся из-за ограды. Таким же тихим шепотом прохожие пересказывали друг другу слухи о Змие Ващенко и его трех странных дочерях.

Когда я была помладше, их злые слова вгоняли меня в слезы. Но к двадцати трем годам я научилась не слышать их – а иногда, наоборот, внимательно выслушивать с каким-то извращенным покорным согласием, поглубже пряча застарелую обиду. В конце концов, чем злее слухи – тем больше денег они приносят. Слухи приносили к нашему порогу клиентов, как кот – искалеченную мышь к хозяйским ногам. И чем страшнее, чем отвратительнее они звучали, тем больше клиенты таращились на моих сестер так, будто их красота была бархатным ковриком, прикрывавшим дыру, из которой вот-вот что-то выскочит.

Мои сестры были красивы сами по себе, без всяких ухищрений и украшательств – это уже было мое проклятие, на самом деле, а не отцовское. Батюшка наш был обречен ни в чем не знать удовлетворения, так что для него мои сестры были красивы, но все же недостаточно красивы. Этим проклятием его одарила Тетка Вийка, последняя настоящая ведьма Обли. Батюшка сделал все, что было в его силах, чтобы лишить Тетку дохода и самому стать единственным чародеем в городе, а она отплатила ему так, как могла отплатить только ведьма. Конечно, к тому времени он уже и впрямь остался единственным настоящим чародеем во всем городе – вот только удовлетворения это ему не принесло.

Часы пробили девять. Я накрыла покрывалом несколько подушек-валиков и мешок осенних листьев, чтобы со стороны казалось, будто это я лежу в постели. Зорька срезала пучок сухих пшеничных стеблей – слишком бледных и прямых, ничуть не похожих на мои буйно вьющиеся волосы. Но когда – если – батюшка проснется и в полусне потащится мимо моей комнаты, он, вероятно, не будет присматриваться настолько внимательно, чтобы заметить разницу. Проклятие неудовлетворенности приводило к тому, что даже после долгих часов сна он все равно просыпался уставшим.

Небо за окном постепенно темнело, как будто к бледной глотке Обли тянулось обсидиановое лезвие. Снаружи послышались шаги, тихие, торопливые, скрипнул деревянный порожек. Я обернулась – в дверях стояла моя сестра Ундина.

– Марленикен, милая, если гребень так и не коснется твоих волос, любой сразу узнает в нас ведьм.

Мои щеки сразу вспыхнули. Я отошла от кровати и пристроилась возле будуара, скептически разглядывая собственное отражение. На землистых щеках алели два ярких пятна, а густая копна кудряшек ниспадала на плечи, как теплый плед.

– Не представляю, что делать, – сказала я. – Они слишком длинные.

У нас всех были длинные волосы – пожалуй, даже слишком длинные с точки зрения нынешней моды. Облинские женщины делали себе локоны, больше напоминавшие самокрутки. Но батюшка не позволял нам состригать ни дюйма. По его словам, клиентам нравилась эта очаровательная нотка селянства – наши нестриженые косы напоминали о временах давних и простых. В их глазах мы были эдакими хорошенькими доярками, распевающими песенки, будто сошедшими с тех выцветших пасторалей, которыми обклеивали стены богатеи. Я, правда, нежным голоском не обладала, зато улыбаться могла очень убедительно.

– Зорька! – негромко позвала Ундина. – Иди сюда скорее, нужна твоя помощь.

Моя вторая сестра проскользнула через порог, шурша кринолином; ее обнаженные плечи казались острыми, как кухонные ножи. Она взглянула на мои волосы, затем на Ундину, сердито наморщившую нос, и вздохнула. Костяной гребень нашей матери лежал на комоде. Между зубчиков торчал клок моих русых волос.

Зорька, как и полагается средней сестре, была помягче. Так что она со вздохом принялась за мои кудри. Последний раз меня так расчесывала матушка – да и то много лет назад.

Зорьке удалось закрепить мои волосы лентой в некой гротескной пародии на те прически, что носили облинские женщины. Шелковая розовая ленточка подходила к моему платью – цвета мятой клюквы, с декольте настолько открытым, что я то и дело краснела. Впрочем, это не особо портило картину – в окружении красавиц-сестер я превращалась не более чем в предмет мебели вроде затейливого канделябра.

Часы пробили десять, и мы вышли из дома.

Под подошвами чавкала сырая земля сада. Держась за руки, мы миновали гадальную чашу с водой, блестящую, как отполированная монета, пробрались сквозь заросли чертополоха, качавшего пурпурными бутонами, аккуратно обошли тонкую сеть, сплетенную Зорькой из бабьего ума и девичьей травы. Цветущая груша предупредила нас об опасности, осыпав белыми лепестками, но все чудовища либо попрятались, либо уже уснули.

Мы все равно старались не шуметь, чтобы не разбудить их – или, что еще хуже, нашего батюшку. Бунтовать против его воли по чуть-чуть мы себе уже позволяли раньше – по крайней мере, Зорька и Ундина, – но еще ни разу не решались на что-то столь масштабное, недозволительное и неправильное. Сегодняшняя авантюра напоминала книгу, из которой вырвали все страницы, – я понятия не имела, с чего все начнется, чем обернется и чем закончится.

Мысль о том, что батюшка нас увидит, заставляла меня холодеть от ужаса, а родной сад начинал казаться странным и страшным.

Чужакам он всегда казался таким даже при свете дня: они-то не привыкли к нему так, как мы. Здесь росли стеклянные яблоки, сладкие на вкус, заставлявшие кровь приливать к лицу – у тех, кто находил в себе силы прожевать жесткие, острые куски; сливы, черные на первый взгляд и желтые на просвет, мягкие, как опухший синяк, напитанные смертельным ядом. Батюшка скармливал нам по кусочку этих слив с малолетства, взращивая невосприимчивость к отраве, так что сейчас мы могли их есть, ощущая лишь гнилостную горечь, но не яд, таящийся в соке.

Но даже нам он строго-настрого запрещал трогать можжевеловое дерево, на котором росли ягоды самой опасной породы – одновременно ядовитые и сладкие. Какой бы недуг они ни вызывали, к нему нельзя было приспособиться.

За двадцать три года своей жизни я повидала в этом саду множество других жильцов и постепенно привыкла считать их нашими. Наш огненный змей не отличался от обычной змеи до тех пор, пока не вылезал на солнце – тогда его черная чешуя начинала переливаться желтовато-красным. Он говорил человеческим языком, не шевеля пастью; его голос проникал в голову так, будто это ты сам мысленно произносил каждое слово. Змей обещал шелковые платочки, фарфоровые бусики, и, если согласиться, все подарки тут же возникали в руках словно из ниоткуда. В обмен змей просил накормить его молоком из груди – но, даже если расплатиться, и платки, и бусы поутру обращались в сено и козьи катышки. Не знаю уж, что будет, если попросить что-то подороже и почему кормление змея грудью считалось чем-то ужасным. Я не раз видела, как он ползает по нашему саду черной струйкой нефти, оставляя на земле бледные отмершие чешуйки.

А еще здесь жил наш гоблин – бедолага лишился дома после того, как родинянские беженцы осушили топи вокруг Обли. Его единственный глаз сиял, как фонарь в ночи, а борода была такой же длинной и белой, как лишайник, выросший на бревне. В благодарность за предоставленный кров гоблин стал нашим самым преданным защитником и постоянно норовил укусить за лодыжку очередного посетителя, пока тот шел к дому. После того как сумма компенсаций за эти поползновения достигла ста рублей, а жалобы на них долетели до ушей городского державного инспектора, батюшка стал накрепко запирать гоблина в садовом сарае всякий раз, когда кто-то являлся в наш дом. В прошлый раз, когда я пришла, чтобы выпустить его, обнаружилось, что он успел прогрызть дыру в стене и теперь сидел с надутым лицом на грядке эстрагона.