Ацуси Накадзима – Атоллы (страница 2)

В настоящий сборник вошли два цикла микронезийских рассказов (или, скорее, сказов) и очерков: это «Истории южных островов» и «Атоллы». Оба относятся к числу поздних работ, которые Накадзима создавал, уже признавая за собой право называться писателем (право, в котором отказывал себе, возможно, слишком долго). Они пользуются не меньшей популярностью, чем рассказы, основанные на стародавних китайских легендах и притчах, хотя фокус уделяемого им внимания нередко смещается в сторону содержательной составляющей: настолько актуальны поднимаемые в них вопросы, настолько ценны психологические портреты людей недавнего прошлого.

Разумеется, Накадзима Ацуси далеко не единственный японец, оставивший письменные свидетельства о своем пребывании в Микронезии 1930-х – начала 1940-х годов. Писались путевые очерки, повести, составлялись служебные отчеты. В этом смысле тексты Накадзимы не уникальны. Не уникальны его изначальные представления и предубеждения в отношении Южных морей и их обитателей, о чем он сам упоминал не единожды: грезы о потерянном рае, клише европейских колониальных романов; Герман Мелвилл, Пьер Лоти, Поль Гоген и, конечно, Роберт Льюис Стивенсон. В этом он тоже лишь один из многих. Тем не менее именно его лаконичные зарисовки без конца цитируются в исследованиях японского (и, шире, мирового) колониализма, постколониализма, японской культурной идентичности и так далее [5]. И если выискивать в его текстах нечто уникальное (помимо, разумеется, неповторимого стиля изложения, умения передать главное двумя-тремя штрихами… помимо, собственно, таланта рассказчика), то, возможно, небесполезным будет присмотреться к специфическому сочетанию момента, взгляда и положения, в них отразившегося. Накадзиме Ацуси выпало отправиться на Южные острова всего за полгода до открытия Тихоокеанского театра военных действий Второй мировой войны. Сам он, разделяя многие типичные идеи и убеждения обитателей сердца империи, всё-таки обладал богатым опытом проживания за пределами Японского архипелага. Наконец, служебное положение не просто позволяло, а обязывало его погружаться в реалии местной жизни, которые открывались далеко не всякому приезжему японцу. Совмещая редакторскую работу с инспектированием отдаленных школ, он успел посмотреть на островной быт во всём его многообразии и вдоволь налюбовался на красоты тропических широт. Но вместе с тем увидел, как странно порой воплощаются в жизнь «бумажные» предписания, насколько далеки от реальности общепринятые представления об островитянах, их нуждах и счастье, которое им якобы помогала устроить Японская империя. В письмах, которые Накадзима отправлял из Микронезии домой, отразились его нерадостные раздумья и сомнения в целесообразности своей работы. В ноябре 1941 года он писал жене:

…Я отчетливо осознал, насколько бесполезен труд по составлению и редактированию учебников для местных жителей. Есть множество гораздо более важных условий для их счастья, учебники же – такая малость; это, пожалуй, последнее, о чем стоит беспокоиться. К слову сказать, подарить этим островитянам счастье в настоящий момент мы не в состоянии. Обеспечивать их должным жильем и пропитанием становится всё сложнее, такова нынче ситуация в Южных морях. Пусть даже мне удастся немного улучшить учебники, разве от этого что-нибудь изменится – теперь, в такое время? Обрывочное образование принесет им, мне кажется, только горе. Я окончательно охладел к своей редакторской работе. Но вовсе не потому, что островитяне мне неприятны. Всё потому, что я их люблю. Мне нравятся обитатели островов (коренные). Не сказать даже, насколько они милее мне черствых приезжих с внутренних территорий. Чувствуется в них прямодушие, какая-то неизбывная наивность. Взрослые здесь напоминают больших детей – да таковы они и есть. Думаю, в прошлом эти люди были вполне счастливы… [6]

Известно еще одно обстоятельство, в котором можно усмотреть причину некоторых особенностей микронезийских текстов Накадзимы Ацуси. Это его близкое знакомство с Хидзикатой Хисакацу (1900–1977) – скульптором, художником, этнографом, оставившим после себя как яркие произведения пластических искусств, вдохновленные культурой Южно-Тихоокеанских островов, так и многочисленные труды по этнографии Микронезии. В Южных морях Хидзиката провел больше десяти лет – с 1929 по 1942 год. К моменту знакомства с прибывшим на острова молодым чиновником Накадзимой Ацуси он уже был, выражаясь словами Мариян, героини одноименного очерка, «больше чем наполовину островитянином». Если с ближайшими коллегами по службе отношения у Накадзимы не складывались, то в Хидзикате он нашел доброго друга и, судя по всему, родственную душу. Накадзима часто общался со старшим товарищем, проводил у него вечера и в какой-то момент получил возможность читать его «полевые» дневники, изобиловавшие пересказами местных мифов и преданий, зарисовками предметов традиционной утвари и росписей общинных домов а-бай. Можно сказать, что отголоски общения с Хидзикатой в той или иной форме угадываются почти в каждом микронезийском тексте писателя.

Зарисовки Накадзимы легки по слогу, но не по содержанию, лаконичны, но не схематичны: при малом объеме они содержат такое количество деталей и житейских подробностей, какое едва ли можно собрать и осмыслить за восемь месяцев. Тексты первого цикла, «Истории южных островов», принято относить к художественной литературе. Второй, «Атоллы», называют циклом путевых очерков, в которых запечатлен личный опыт писателя. Но деление это условно. Первые два рассказа из «Историй» представляют собой авторское переложение палауских преданий, третий основан на реальном событии, произошедшем, правда, не с автором, а с Хидзикатой. Впрочем, и среди очерков имеется сюжет, восходящий к личному опыту Хидзикаты («Наполеон»). В то же время в очерке «Мариян», который нередко рассматривают как документальный (в «уважаемом Х.» без труда опознаётся тот же Хидзиката; образ Мариян списан с реальной личности, Марии Гиббон) обнаруживается – при сопоставлении с дневниковыми записями – немало додуманного и привнесенного [7].

Знакомство Накадзимы с Хидзикатой, с дневниками этого художника и ученого способствовало, кроме всего прочего, насыщению микронезийских текстов писателя словами палауского языка. Следуя воле автора, переводчик постарался сохранить имеющиеся в текстах палауские включения: повествование почти во всех случаях выстроено так, что незнание того или иного слова не мешает восприятию истории в целом; тем не менее читатель всегда может заглянуть в словарь, приведенный в конце книги.

Нужно отметить один технический нюанс передачи палауских слов в представленных ниже переводах. В силу некоторых особенностей фонетики языка палау (гортанной смычки перед начальными гласными, назализации согласных звуков), а также частого стечения согласных в словах, при их транскрипции посредством японской слоговой азбуки каны неизбежны некоторые неточности (недаром уважаемый Х., как отмечается в «Мариян», записывал мифы Палау не родной каной, а символами латинского алфавита). Однако в произведениях Накадзимы Ацуси все палауские включения переданы именно каной. В одних случаях искажения, обусловленные ее использованием, незначительны, в других затрудняют понимание. Так, например, рыба кемедукль (пал. kemedukl) превращается в «камудоккуру», а дом духов, уленганг (пал. ulengang), в несколько странный, но обманчиво знакомый русскоязычному читателю «уроган». Поэтому в переводах, когда это было возможно, для передачи палауских включений использовались устоявшиеся, принятые в русском языке варианты записи соответствующих слов. При отсутствии таковых переводчик обращался к примерам транскрипции тех же слов символами латиницы; и только если таких примеров в словарях и прочих источниках не находилось, использовался вариант, приведенный в оригинальном тексте (к нему пришлось обратиться для передачи личных имен некоторых персонажей). Среди основных источников, по которым проверялась латинская транскрипция слов, – «Новый палау-английский словарь» под редакцией Льюиса С. Джозефса (New Palauan-English dictionary / Lewis S. Josephs. Honolulu: University of Hawaii Press, 1977, 1990), южно-тихоокеанский дневник Накадзимы Ацуси (в дневниковых записях писатель часто использовал для передачи слов палау латиницу), дневники и научные работы Хидзикаты Хисакацу.

Наконец, отдельного упоминания заслуживает оригинальное японское понятие, которое встречается на страницах микронезийских произведений Накадзимы Ацуси довольно часто. Это «внутренние территории» (яп. найти). Внутренними территориями – в противовес территориям внешним (яп. гайти) – традиционно именовалась та часть Японского государства, которая в разные периоды истории позиционировалась как метрополия. В XIX веке «внутренним» островам Хонсю, Кюсю и Сикоку противопоставлялись «внешние» Хоккайдо и Рюкю. В XX веке, в период активного расширения Японской империи, понятие это было перенесено на ее заморские владения, в том числе на архипелаги Микронезии.

Писатель предельно аккуратен в обращении с политико-географическими характеристиками Южно-Тихоокеанских мандатных территорий. Во всех рассказах и очерках о Микронезии он лишь единожды – в описании странной дисгармонии города Корора, приведенном в очерке «Мариян», – позволил себе использовать слово «колония» (яп. сёкуминти). И сделал это явно намеренно. В остальных пассажах мандатные территории чаще всего превращаются в «острова», «Южные острова» (либо «Южные архипелаги», «Южные моря»), а их обитатели – в «островитян» или «местное население». Тем примечательнее, что выражение «внутренние территории» (в силу исторически сложившегося обыкновения?) встречается в его текстах повсеместно.