Ася Ванякина – Часть картины (страница 10)
Популярные, спорные, пренебрегаемые, избегаемые, средние – среди социометрических групп Софья всегда считала себя средней, но за последние пару месяцев она, кажется, побывала в каждой из них. После всех шатаний им была нужна именно средняя учительница, так что Софья нашла среднее решение и предложила вместо классного часа отправиться в больницу к Васе.
Вечером родительский чат разрывался. Кто-то не хотел отпускать ребенка в больницу (далеко, долго, бесполезно, заразно), кто-то до сих пор обвинял во всем Васю («Не хватало только связываться с суицидником и садистом!» – написал кто-то, но потом быстро удалил). Сначала она пыталась объяснять, почему это важно. Потом плюнула и написала, что договорится с остальными учителями, чтобы не было домашнего задания на весь следующий день. Как она и ожидала, этот аргумент перевесил любые этические колебания.
Началось все плохо. Васе было стыдно, ребятам неловко. Инна, мать Васи, взглядом цеплялась в каждого, отыскивая виновника несчастья. Оли это не касалось: на нее Инна смотрела куда теплее.
Чтобы отвлечь нахохлившуюся женщину, Софья предложила выпить кофе, надеясь, что та хоть на пять минут согласится оставить подбитого птенца. Нехотя, с оглядкой, но Инна вышла из палаты.
На улице она тотчас вытащила пачку тонких сигарет и затянулась. Софья, кутаясь от холодного ветра в шарф, невольно залюбовалась: высокая, стройная, с нежным лицом, пальцами пианистки и волосами женщин с картин Боттичелли, она напоминала статуэтку – из тех, что стоят на верхней полке за стеклом бабушкиного серванта. Восхищаться, но не трогать. Как все невысокие женщины, Софья привыкла смотреть на людей снизу вверх, но рядом с Инной ее это не смущало и не раздражало: казалось, только такого взгляда мать Васи и заслуживает.
Почему же они развелись? Вернее, как они – такие разные – вообще могли сойтись? Софья представила, как Инна, морщась, перебирает мужнин гардероб, отпихивая пропахшие костром вещи от своего шелкового брючного костюма, наверняка прячет от него любимую куртку лесника, которую отстирать невозможно, а выбросить боязно, как Андрей принимается ее искать и они начинают ругаться – из-за мелочи, все как будто бы из-за мелочи, но картина семейного счастья складывается из таких вот мелочей, которые копятся и копятся, пока семья не идет трещинами, рассыпаясь, усыхая до того самого «брака», которым хорошее дело не назовут.
Андрей не был похож на человека, который готов отступаться от своего. И он явно не привык смотреть снизу вверх. На собрании в актовом зале, стоя перед возвышающейся сценой, он тем не менее говорил с остальными на равных.
Инна первой нарушила молчание:
– Надеюсь, вы знаете, что с этим всем делать.
– Я тоже надеюсь. – Софья не могла напрасно подбадривать ее. – Понимаю, вы хотите конкретный план-перехват, но его нет. Я просто пытаюсь быть честной с вами.
– Что ж, возможно, и это уже немало. – Красивое изящно-нервическое лицо исказилось. – Знаете, я все еще не понимаю, как так можно. Как дети могут быть такими жестокими?
Софья хмыкнула:
– С недавних пор я тоже задаюсь этим вопросом, только… Как люди могут быть такими жестокими?
– Конечно.
В глазах Инны промелькнуло понимание. Она знает.
Естественно, она знает. Все знают. В мельчайших подробностях. Пока Софья выдумывает истории об окружающих, они-то знают настоящую историю о ней. Рука отозвалась болью, и Софья поторопилась продолжить:
– Это мы их учим жестокости. Я уверена, большинство тех, кто заливал грязью аккаунты Васи, уже давно отпраздновали совершеннолетие. Дети по мозгам, взрослые по виду. Как же на них легко повлиять, уму непостижимо.
Инна закусила губу.
– Сколько лет было тому… которого вы?..
– Девятнадцать. Только исполнилось.
– Еще совсем мальчишка.
– Да.
– Вам жаль его.
– Ему промыли мозги. Но это не оправдание.
А что, если через тот осколок в нее попала часть его крови? Что, если это она змеиным ядом засела внутри так крепко, что не дает уснуть по ночам, заставляя раз за разом прокручивать всю свою жизнь в поисках ответа на один простой вопрос?
– Нет, конечно. – Инна выдохнула дым в другую сторону, но у Софьи в глазах все равно защипало. – Знаете, когда я все это прочитала… – она чуть всхлипнула, – я представила, что там был бы Вася, у нас секция неподалеку… Но там были вы. Хорошо, что там были вы. Но вы же были и в этой школе, – внезапно обрушилась на нее Инна, – и ничего не сделали!
– Я не знала.
– Я тоже! – Инна всхлипнула. – Он ничего не рассказывал. Все так быстро случилось, и я не успела даже поговорить с ним. Это все Андрей со своим «мальчики не жалуются»! Боится, что я его забалую. А я когда зашла к Васе в профиль и прочитала все, что там писали, все, чего они ему желали, как его оскорбляли, чуть с ума не сошла. Да я сама бы вскрылась! Я хотела нанять каких-нибудь амбалов, чтоб, знаете, чтоб их всех там, чтоб хоть как-то мозги на место встали!
– Это бы не помогло.
– Знаю. – Инна притушила сигарету. – Просто я очень давно не спала…
– Разве муж вам не помогает?
– Мой бывший? Нет, он приезжает, помогает, но с этим-то ему мне не помочь. И то, что он хочет оставить Васю в школе… Для него-то это форма закалки характера, «пацан растет», но мне как с этим жить, если мой ребенок среди этих…
– Среди детей. Всего лишь детей, Инна.
– Сами знаете, на что способны дети!
– С Васей ничего не случится. Я вам обещаю, – вырвалось у Софьи само собой.
Никаких гарантий, она же только что сама говорила! Чтобы отвлечь Инну, Софья быстро спросила:
– Оля часто сюда приходит?
– Через день.
– Ее же вы простили?
– Да.
– Попробуете с остальными?
Инна долго терла переносицу, словно закрываясь от неудобного вопроса:
– Иначе не получится?
Софья покачала головой. Они направились в сторону палаты. Встреченная по пути медсестра сделала замечание из-за шума в палате. Смех слышался уже на лестничном пролете. Лицо Инны исказил страх, она ворвалась в палату и тут же выдохнула.
Все говорили одновременно, то и дело перекрикивая друг друга; в потоке Софья различала знакомые прозвища учителей: ЕГЭ (директриса), Академик (историк), Мурашка (математичка), Гнездо (биологичка).
Ближе всего к Васе сидела Оля. Впервые за долгое время девочка улыбалась.
Софья была почти довольна этим визитом и своей ролью в нем. Почти. Потому что именно тогда она в первый раз услышала, как ее прозвали в школе.
Юдифь.
Он озадачен:
– Вы же не еврейка. Хотя и есть что-то как будто. Отчество намекает. Да и профиль у вас, честно говоря…
Нина Николаевна почти сразу заподозрила в ней семитскую кровь, но, обнаружив правду, обрадовалась, что нашла еще более злостного нарушителя.
– Меня часто принимали за еврейку, да. Но только не дети. Это пошло после того случая.
– Почему?
В ее голос тотчас вкрадываются привычные учительские интонации. «Ребята» с умиленным вздохом рассаживаются за парты и достают двойные листочки.
– Видите, есть толк от этого предмета. Дети вот знают. Нашему поколению в школе о религии не говорили, в семьях не особо разбираются, поэтому многие и не знают даже самых известных библейских персонажей.
– Персонажей? Персонажи в книжках.
– Библия тоже книга.
Он морщит лоб:
– Допустим. Так почему Юдифь?
– Она отрезала человеку голову, чтобы спасти свой город.
Он цокает с сочувствием. Странно. Будто ему действительно есть дело.
вы говорили со мной не о том
Вечером, уже вернувшись из больницы, она увидела сообщение. Одно слово: «Спасибо». Не ответила. Ей все еще было неловко из-за той вспышки гнева, но довези он ее до дома, ситуация стала бы еще двусмысленнее. Что было делать, начни он напрашиваться на чай или пустись в откровенности по дороге? Хотя до двадцати она ездила на поездах, синдром попутчика так и не стал ей близок. Тем более он неуместен в отношениях с отцом ее ученика. Школа всегда была островком безопасности: мужской коллектив насчитывал стандартный, чуть варьируемый набор.