Ася Петрова – После развода. Ты мне нужна (страница 8)
— Ну, знаешь… Мужчины они такие. Пообещает всё что угодно, а там, глядишь, и соврет. Тебе надо быть начеку, Лизка. Контролировать ситуацию. Звонить детям каждые полчаса! Чтобы они тебе всё докладывали.
Представление о том, как я каждые тридцать минут прерываю их катание с горы истеричным допросом, вызывает у меня тошноту. Именно так я и потеряю их окончательно — превращусь в контролирующую фурию.
— Я не буду этого делать, — говорю я тверже. — Они отдыхают. Я им доверяю.
— Доверяешь?! — мама фыркает. — После всего? Да ты сама… Лиза, опомнись! Он тебе жизнь поломал, а ты…
— Мам, у меня связь плохая! — перебиваю я ее, чувствуя, как трещит моё хрупкое самообладание. — Перезвоню позже, хорошо? Мне правда надо выходить.
Не дожидаясь ответа, я тычу в экран. Ее удивленное, обиженное лицо гаснет. Чувство вины тут же накатывает новой волной. Она же волнуется. Но если я сейчас выслушаю всю ее тираду, во мне не останется сил даже на то, чтобы подняться с дивана.
Тишина снова обволакивает меня. Но теперь она не мирная, а тревожная. Наполненная эхом маминых слов и призраками из старой картонной коробки.
Я почти приказываю себе, поднимаюсь с дивана. Накидываю первое, что попадается под руку — вязаный просторный кардиган и удобные спортивные штаны ему в тон.
Выхожу из дома. Воздух и правда холодный, колючий, с примесью влаги от недавно прошедшего дождя. Я делаю первый глоток, потом второй. Легкие расширяются, голова немного проясняется. Иду, не глядя по сторонам, просто вперед, по знакомой дорожке к воротам.
Мне нужно просто идти. Ни о чем не думать. Слушать, как хрустит под ногами гравий, как щебечут где-то вдали птицы.
Я протягиваю руку, чтобы отодвинуть железную задвижку ворот, и замираю.
По ту сторону, прислонившись к столбу, стоит Юлия.
На этот раз никакого кашемира, никакого гламура. Джинсы, простые кроссовки, легкая ветровка. Волосы собраны в небрежный хвост. Лицо бледное, без макияжа, глаза покрасневшие, заплаканные. Она выглядит… юной. Испуганной. Совсем не той фурией, что орала на моем пороге.
Увидев меня, она выпрямляется, словно по команде. В ее позе читается напряжение, неуверенность.
— Лиза… — голос тихий и хриплый. — Можно я с вами поговорю? Всего на минуту.
Во мне всё сжимается. Инстинктивное желание — захлопнуть ворота, повернуться, уйти. Защитить свой крошечный островок покоя.
— Юля, вы всё уже сказали, — отвечаю я. Удивительно, но я не чувствую злости. Только глухую, изматывающую усталость. — Уходите, пожалуйста. Не надо новых сцен.
— Это не сцена! — она делает шаг вперед, и в ее глазах вспыхивает отчаянная мольба. Она похожа на затравленного зверька. — Я умоляю вас. Выслушайте меня. Пять минут. Я больше не приду, слово даю.
— Мне нечего вам сказать. И слышать от вас я ничего не хочу. То, что между вами и Павлом, это ваши проблемы. Меня это больше не касается.
Я отодвигаю задвижку до конца. Скрип железа кажется неестественно громким. Делаю шаг за ворота, намереваясь пройти мимо, сквозь нее, как сквозь пустое место.
— Я его люблю! — она выпаливает это с такой силой, что я невольно останавливаюсь. — Вы не понимаете! Это не просто так, не мимолетный роман!
Я медленно поворачиваюсь к ней. Смотрю на это молодое, искаженное болью лицо. И впервые вижу не расчетливую любовницу, а глупую, влюбленную девочку. Мне вдруг становится ее жаль. Такой же глупой, молодой и влюбленной когда-то была я.
— Юля… Какая разница, что вы его любите? Он был моим мужем. У нас трое детей. И сейчас четвертый будет. Ваша любовь ничего не меняет. Она лишь всех ранила. Оставьте меня в покое. Идите и любите его где-нибудь подальше от моего дома. Я же вам не мешаю… Не строю казней, не пытаюсь вернуть в семью. Он ваш. Забирайте. На здоровье!
Я поворачиваюсь, чтобы уйти. Ее следующий выкрик пригвождает меня к месту точнее любого приказа.
— Дело не во мне!
Спиной чувствую ее тяжелое, прерывистое дыхание.
— Дело не во мне, — повторяет она, и голос ее срывается. — Вся эта история… она началась не из-за меня. Она из-за Кристины.
Воздух вышибает из легких. Словно кто-то ударил меня под дых. Мир на секунду уплывает, теряет четкость. Я медленно, очень медленно поворачиваюсь.
Юля стоит, сжав кулаки, по щекам у нее текут слезы. Она больше не пытается их сдерживать.
— Кристина. Моя старшая сестра.
Время останавливается. Молодой Паша. И девушка с темными волосами, смотрящая на него с обожанием.
— Она погибла, — выдыхает она. — Погибла давно. А Паша… Паша так и не смог ее забыть. А я… я просто напоминаю ему о ней.
Глава 12. Лиза
Мир сужается до точки. До бледного, искаженного страданием лица этой девушки, которая во второй раз вторгается в мою жизнь. Звук собственного сердца бьет в ушах, и я понимаю, что это стучит кровь. Бешеными, неистовыми ударами.
Это имя висит в воздухе между нами, тяжелое, как надгробный камень. Оно не абстрактное. Оно теперь имеет лицо. Смугловатую кожу, темные волосы, умный, чуть раскосый разрез глаз с той старой фотографии. «Наша умница».
И это лицо — лицо ее сестры.
Я чувствую, как подкашиваются ноги. Инстинктивно отступаю на шаг назад, вглубь двора. Моя рука сама собой делает жест — заходи. Не потому, что я хочу ее видеть. А потому, что понимаю: если я сейчас не узнаю всё, этот осколок стекла, воткнувшийся мне в грудь, так и останется там, отравляя каждый мой вздох.
Юля замирает, не решаясь поверить. Потом робко переступает порог. Я захлопываю дверь ворот. Скрип железа звучит оглушительно громко в звенящей тишине моего личного апокалипсиса.
Я не веду ее в дом. Не могу допустить ее в свое святилище, которое она уже однажды осквернила. Я указываю на садовую скамейку под старой яблоней. Сама опускаюсь на противоположную, стараясь дышать глубже, но воздух не проходит дальше горла.
— Говори, — выдавливаю я, и мой голос чужд мне, он низкий, прокуренный, хотя я не курю. — Быстро и по делу. Кто такая Кристина? Еще раз.
Юля садится на край скамейки, прячет свои тонкие, беспомощные пальцы в карманы ветровки. Она выглядит девочкой. Запуганной и одинокой.
— Моя старшая сестра, — начинает она, и голос ее дрожит. — Они учились вместе с Пашей. В Политехе. Это была… любовь с первого взгляда. Ну, или около того. Все им завидовали. Они были такими яркими, такой идеальной парой.
Она говорит, а я слушаю, и передо мной, как в кино, проносятся кадры. Молодой Паша, с которым я только познакомилась. Красивый, умный, но всегда с какой-то грустинкой в глазах. Я списывала это на сложный характер, на усталость от учебы. А это была тень. Тень Кристины.
— Они планировали пожениться, — Юля глотает слезы. — Как только он получит диплом. А потом… потом она попала в аварию. Все случилось так быстро…
Я закрываю глаза. Теперь ясно, откуда эта папка с чертежами. Почему он ее хранил. Это была не просто память о работе. Это была память о времени, когда он был счастлив. По-настоящему.
А как же наш брак? Мы кто тогда все это время были друг другу?
— Он практически жил в больнице, — шепчет Юля. — А когда ее не стало… он сломался. Я помню его на похоронах. Он был пустой. Как будто из него вынули душу.
Я представляю это. Моего сильного, уверенного Павла — сломленным. И мне, его жене, он никогда этого не показывал. Никогда не говорил. Со мной он был просто уставшим. Я была его тихой гаванью, его «нормальной» жизнью после бури. Утешением. Заменой.
— А вы? — спрашиваю я, открывая глаза. Во взгляде нет ненависти. Только леденящая пустота. — Когда вы появились?
— Я была глупым подростком, — горько усмехается она. — Я всегда в него была влюблена, с тех самых пор, как он приходил к нам домой к Кристе. Для меня он был принцем. А потом… мы случайно встретились пару лет назад. На какой-то конференции. Он увидел меня… и просто замер. Сказал, что я стала вылитой Кристиной.
Вот оно. Ключ ко всему. Не она его соблазнила. Он нашел ее. Нашел живое напоминание о своей утраченной любви. И воспользовался этим.
— И вы позволили ему? Позволили видеть в вас другую?
— Я его люблю! — снова вырывается у нее с отчаянием. — Мне было все равно! Для меня было счастьем просто быть рядом! Я думала… я думала, что смогу его исцелить. Что мы сможем начать все сначала.
И тут во мне что-то срывается. Не злость к ней. Жалость. Дикая, всепоглощающая жалость к ней, ко мне. Ко всем нам, запутавшимся в этой паутине лжи и невысказанной боли.
— Вы ничего не начнете, — говорю я тихо. — Он смотрит на вас и видит ее. А когда он смотрел на меня… — мой голос предает меня, срываясь на шепот. — Он, наверное, вообще никого не видел.
Я поднимаюсь со скамейки. Мне нужно, чтобы она ушла. Сейчас. Потому что еще секунда, и я развалюсь здесь, на земле, в своем саду, перед этой девочкой.
— Уходите, Юля. И передайте Павлу… — я ищу слова, но нахожу только правду. — Передайте, что жалеть его я теперь буду сильнее, чем ненавидеть. И это в тысячу раз хуже.
Она смотрит на меня широко раскрытыми, полными слез глазами. Потом кивает, встает и, понурив голову, быстро идет к воротам. Уходит, не оглядываясь.
Я остаюсь одна. Стою посреди своего сада и смотрю на дом, который мы строили. На детские качели, которые он вешал. На террасу, где он объявил о разводе.