Ася Михеева – Мост (страница 50)
Но, пожалуй, это уже не то, чем вообще мне стоит интересоваться. А с другой стороны, черт его знает, Ернина, что он имел в виду в своей программе побудки. Когда он умер, война была в самом разгаре, а до моего рождения еще оставалось пять лет, матери тогда и знакомы-то не были.
В генетике комбинаторного XX-ребенка никаких сюрпризов быть не должно. Если бы что и нашлось, то всё выяснили бы без меня. «Гвоздь» говорит, над моей генной картой насижено триста с лишним человеко-часов, и никаких выводов он не слышал. Теоретически, конечно, Шуши и Эвелин – медики и могли чего-нибудь накрутить… Но в любом случае Ернин к тому моменту давно умер!
Так. Голова у меня кипит, а выхода никакого и близко нет. Вопрос «зачем будить такого, как я» вроде бы совершенно не связан с вопросом «где, черт возьми, подъем на радужный мост», ведь программу Ернин оставил не на тот случай, если мост исчезнет, а вообще на всякий случай. Может, программа вообще сглючила. С третьей стороны, зачем вообще программа шерстила генные карты? Чтобы что?
Историк сидит напротив меня молча.
Я вежливо прощаюсь и иду в тренажерку. Кардио, перенастроенный на протезы велотренажер, грузы, бокс. На пару часов я выкину весь этот клубок из головы.
И вот, уже моясь в душе после тренажерки, я вдруг вспоминаю слова Валуевой о том, что мне сейчас можно всё. Без ограничений. Почему бы мне, правда что, не захотеть просто от балды чего-нибудь? Хо-хо, ведь я даже смогу это внятно обосновать. Я хочу смотаться на «ВолгаЛаг» и повидать живьем самого Текка. Потом маме Шуши расскажу! А нужно мне, ну скажем, лично обсудить тот момент, когда заметили исчезновение окна. И еще изучить динамику перемещений «ВолгаЛага». И ознакомиться с состоянием заключенных.
Выхожу из душа, надеваю форму, не спеша иду по пустым гулким коридорам к своей норе.
«„Гвоздь“, – думаю, – а устрой мне экскурсию к капитану Текку?»
«Задачу понял. Как получу ответ, извещу вас, сержант», – отзывается голос корабля.
Холодновозки всегда делались цилиндрическими – гравитация-то нужна. Но «Гвоздь» был первым, собранным уже после реальных перегонов реальных кораблей через радужный мост, когда выяснилось, что для спирали важно, какой толщины объект пропихивать в окно, а вот длина объекта на энергозатраты и, главное, на суммарную длину обмотки почти не влияет. Ежу понятно, что тут же из четырех бандур старого образца собрали конструкцию в форме лома.
Так что прогулка по магистрали – это дело хорошее, надолго. Потом вернусь по противоположной. Лишь бы не идти снова читать про резонирование полей одномерных объектов, будь они тридцать три раза неладны. Два с половиной километра прямо. Семьсот восемьдесят пять метров по изгибу цилиндра и два с половиной километра назад, строго вниз головой относительно предыдущей дорожки. Ноги идут. Голова свободная.
В поперечном коридоре мелькнуло. Я резко останавливаюсь, смотрю. А, мужик в форме внутренних техников, ничего удивительного. Мужик хмуро смотрит на меня – пожалуй, не мужик, а дед.
– Србуи? – недоверчиво говорит дед.
Ну ничего ж себе!
Мы кидаемся обниматься. Маккензи, похоже, вообще не ложился – ну так и есть, говорит, плюнул и отказался морозиться еще на пути к Земле. Сначала было много работы. Потом, наоборот, когда застряли, он встал на постоянную вахту, а с ним на пару дежурят ребята по полгода, а больше чем троим изнутри дела и нет, вошки хорошо справляются, только, считай, контроль и нужен.
– А чего, – говорит, – мне шестьдесят восемь теплых, мне в настоящую гравитацию все равно не с руки спускаться, мне что так, что так тут сидеть, а ребят жалко…
Он скидывает напарнику, что смену на сегодня закончил, и мы вдвоем идем на камбуз поживиться чем-нибудь по такому поводу. Еще бы! Если не считать капитана и Валуевой, а их можно не считать, я с ними раньше никогда не виделась, Маккензи – первый человек из моего времени, которого я вижу в этом пробуждении.
Ему есть что рассказать о том, как «Гвоздь» собирал последних живых людей с обмороженной Земли. Как в один оборот дежурный офицер тупнул обесточить «Гвоздь» на выходе из-за земной тени, и они почти три минуты шли только под щитом. Хорошо, что обошлось, капитан даже говорить ничего не стала – засунули человека в пассажирскую заморозку немедленно, в Убежище разберутся. Как страшно было, когда первый раз мигнул щит – они были на ночной стороне, вроде бы в безопасности, но магнитное поле начало такие штуки выкидывать, что «Гвоздь» еле справился. И атмосфера начала подниматься обратно, по всему горизонту, пусть ненадолго и невысоко, но вскипела, как жидкий азот на теплом полу, потом ложилась обратно почти двое суток, пришлось весь протокол спуска катеров сдвигать…
Я слушаю Маккензи, разглядываю его морщинистую морду, белые брови и не знаю, как спросить насчет возможности секса. Раньше все как-то мы с ним не совпадали, а сейчас?..
Но в какой-то момент он как-то так на меня смотрит, что становится ясно – лучше не предлагать. Мы проводим время вместе, пока он совсем не начинает зевать, и уговариваемся дать знать друг другу о свободном времени через «Гвоздь». У меня, в общем, тоже остается всего девять часов до внешней смены, а без восьмичасового сна и разминки никто меня к наружным люкам и близко не подпустит – протокол есть протокол.
– Почему в этот коридор никто не ходит? – переспрашивает нарисованный светом человек. – А, вот ты о чем. Сюда нельзя попасть без позволения.
– Я же попала.
– Я тебя впустил, – спокойно отвечает он.
– А этажом выше? И вообще, внутренние этажи все пустые стоят, почему? Люди как-то живут наверху, а там и дожди льют, и бури случаются.
– Бури, к сожалению, случаются, – задумчиво говорит он не столько мне, сколько себе. – Теперь случаются… Отвечаю на твой вопрос. Чтобы сюда добраться, у тебя должен быть гражданский доступ, семейный доступ и мое согласие. У большинства людей наверху есть только гражданский доступ, да и то не всегда.
– Что за доступ?
– Человек должен родиться на Мосту. Да, чуть не забыл – у тебя еще должно быть необыкновенно много свободного времени, чтобы дергать все запертые двери, пока какая-нибудь из них не откроется.
Возразить нечего. Я молчу. Он тоже молчит. Наконец я соображаю, что именно он сказал, непроизвольно делаю шаг назад и спрашиваю:
– И для чего же ты меня впустил?
– Торг, – успокаивающе отвечает он.
Торг – это хорошо. Главное, что торг – это понятно. Мне нужно кое-что от него, и он уже знает, что именно. Ему нужно кое-что от меня.
– Ну?
– Мне нужна информация, – говорит нарисованный человек. – Я хочу, чтобы ты рассказала мне все, что знаешь о своей матери.
Вокруг нас тысячи тонн черного камня, почти прозрачного, если смотреть очень близко, и такого холодного.
– Я не тороплю тебя, – быстро говорит он, – нет необходимости делать это сразу. Тебе все равно придется долго учиться, и пробовать, и возвращаться сюда.
Он смотрит на меня и качает головой.
– Но ты можешь отказаться. Дверь открыта, уходи.
В восемь двадцать понедельника Эле позвонил Мика. Сказал, что все закончилось, причем закончилось хорошо, но ей лучше посидеть пока дома, а подробности ей изложит Сергей, который к ней днем заедет. И снова спросил, точно-точно ли Эля никаким боком не татарская девушка? Может быть, по бабушке?
– Кто такой Сергей? – поинтересовалась Эля.
– Шурин, – коротко отозвался Мика и помолчал. – Слушай, брат-храбрец, нам с тобой надо не по телефону поговорить. Но не сегодня.
– Какой я тебе брат? – изумилась Эля.
– Сестра-храбрец, – словно покатал на языке Мика. – Батыр-апа.
– За батыр-апу ноги вырву, – пригрозила Эля.
– Поздно, – констатировал Мика и повесил трубку.
Эля ухмыльнулась и села пробивать по телефону, куда эвакуировали со МКАДа ее машинку.
С телефона, без ноута, оказалось адски неудобно. Так-то выведешь все данные на экран, а по телефону говоришь. Хрен-то там. Аня с Ваней на работе, так можно было бы их технику попросить на часок.
В конце концов она выяснила адрес. Рябиновая, сорок пять? Это даже звучало так, как будто на полдороге к Севастополю. Как туда, черт возьми, добираться?
Эля поплелась на кухню и приготовила себе праздничную яичницу и большую джезву кофе. Только села, и на-а-а – звонок в домофон.
– Кто там? – сердито спросила Эля.
– Сергей, – хрипло отозвался домофон.
– Какой еще Сергей?! – рявкнула Эля и вдруг сообразила какой.
С той стороны раздался тяжелый вздох.
– Который жопа волосатая.
– Заходи, – торопливо пробормотала Эля, чтобы не заставлять человека продолжать сеанс саморазоблачения прямо перед подъездом. Вдруг он там, бедолага, не один стоит.
Оказавшийся шурином Сергеем давешний блондин приперся со здоровенной коробкой суши, двухлитровкой разливного кваса и букетом альстромерий.
Эля убежала на кухню с квасом, налила полный стакан, махнула залпом, потеряв всякую связь с реальностью. Налила второй, пила уже помедленнее. Квас! Квас!
Шурин тем временем тоже подтянулся на кухню, поставил на стол коробку, нашел на подоконнике Анечкину вазу, налил в нее воды из-под крана и сунул туда цветы.
Эля достала гостевую чашку, налила в нее кофе и поставила на стол.
– Пей. Я пока не доем, не договороспособна.
Она ела. Сергей спокойно разобрал коробку с суши, разложил все как положено, сам взял палочки, сел и тоже стал есть.