Ася Михеева – Мост (страница 34)

Что побудка не боевая – это, несомненно, плюс, но я, кажется, безоговорочно выспалась. Глубоко вдыхаю, нащупываю рукоятки внутри камеры и сажусь.

– О-о-о! – предостерегающе повышается молодой голос.

– Кхем! Тьфу! – говорю я, обтираю лицо предплечьем – лицо и рука сухие, медтехник сделал свое дело хорошо, но под ресницами остались ниточки геля, и сейчас они прилипли к руке и тянутся прочь. Протереть еще раз, чистым местом. Моргнуть, моргнуть, еще протереть. Хорошо.

– Аккуратнее, пожалуйста, сержант, нет никакой спешки!

– Ну как же, браток, мне не спешить, столько лет без секса? – выдыхаю я. Слышу, как он крякает от неожиданности и начинает ржать. Тем временем мне удается проморгаться. Речь внятная, отлично. – Протезы мои?

– Здесь, здесь, сержант, уже достал.

Стопэ, стопэ. Я сержант, это понятно, но как меня зовут? Ладно, подожду, пока кто-нибудь обратится, на фиг нужна пометка в личном деле о выпадении элементов памяти. Поворачиваюсь на руках – держат, отлично, переставляю задницу на край, свешиваю культи. Парнишка появляется в поле зрения, уверенными движениями крепит мне протез. Разглядываю его. Интересно, чей он потомок? Похож на ту девочку из диспетчерской, как ее звали?

– Трю Хаимссон тебе кем приходится?

Удивленный взгляд от моих коленей вверх.

– Бабушкой.

– А-а, значит, лет сорок я пролежала…

– Камера говорит, что полных тридцать семь, – улыбается медтехник, затягивая крепеж на второй ноге, – можно вставать, сержант.

– И где мы?

– Все еще в системе Алголя, – тихо отвечает он. Не то чтобы стало хуже слышно, но он явно считает, что это плохая новость.

– В системе Алголя по пути куда?

Он нахмурился, завис с комбинезоном ботслужбы в руках, но сообразил.

– К Убежищу. Рейс с Земли, полностью нагруженный. М-м-м… Последний.

– Приятно лечь в боевой рейд, а проснуться уже на полдороге домой, – сказала я и спрыгнула на ноги. А что, держат. Комбинезон надевается почти что сам, мое дело – всунуть руки в рукава и сцепить застежку на груди. Вам смешно, а я помню штаны, которые надо было натягивать на протезы, как рукава. Ну точнее, тогда еще на ноги. Слава прогрессу.

– У вас три часа на разминку и знакомство с обстановкой, – говорит медтехник, – капитан будет ждать вас у себя, корабль вас отведет.

– А кто нынче капитан? – уточняю я.

– Как кто? Леди Хелен, – отзывается парень.

– Да она ж еще при мне еле ковыляла, как она протянула-то столько лет?

Парнишка машет рукой.

– Увидите.

На внутренностях нашей баржи прошедшие годы не сказались абсолютно. Шершавые переборки из металлохитина, сухой прохладный воздух, неуверенное «вниз» вращательной тяжести. Холодновозка первого поколения, в принципе не рассчитанная на участие в боевых действиях. Грузоподъемность до трех миллионов лежачих, для обслуживания требует полторы сотни человек, поддерживает до тысячи живых. Отказоустойчивость практически бесконечная, металлохитин чинится и наращивается вшами корабля почти без участия команды – ну следить, конечно, надо, но не думаю, что за последние сорок лет это стало значительно хлопотнее. Из теплого трюма – зоны разморозки – я топаю, с удовольствием стуча протезами по полу, по основной линии – все шлюзы распахнуты, полоса света пробивает от самых жилых колец насквозь. Можно сесть в линейный лифт и добраться за пару минут, но тело соскучилось по движению, и парень говорил, что у меня есть время на адаптацию.

И время подумать о том, что торчит поперек памяти, как неостывший сон. Никаких снов в холодильнике не бывает, глупости, но что-то же я вспоминаю?

Меня несут, несут на руках в темноте. Я ничего не вижу, кроме складок ткани на плече и краешка бороды. Я знаю этого человека, но обычно он ведет себя мягче. Мы идем… долго, и он требует от меня, чтобы я молчала, – шепотом. Бежит. Перехватывает меня, сильно прижимает за спину к себе ладонью, вторая рука исчезает, меня вместе с ним трясет, как грушу, и вдруг он замирает. Из него доносится какой-то странный звук – не хрип, а скорее свист. Потом на меня – прямо в лицо – льется из его рта густой поток липкого и соленого. Я захлебываюсь, пытаюсь отвернуться, но он вцепился и придавил меня к себе так, что я не могу даже пошевелить головой. Вдруг его рука исчезает, меня хватает кто-то другой и с силой бьет по спине раз, два – бо́льшая часть того, что забило мне нос и горло, вылетает, я кашляю, кашляю, кашляю – и не могу толком вдохнуть, потому что меня опять несут, но несут почти вниз головой, под мышкой. Этот другой человек бежит неровно, подпрыгивая на каждом втором шаге и выбивая у меня из груди воздух. Раздается крик, человек, который несет меня под мышкой, резко поворачивается, дергается, меня мотыляет из стороны в сторону, из горла вылетает большой сгусток соленого, я пытаюсь вдохнуть, из носа в рот и горло попадают другие сгустки, крик прекращается, кто-то падает в темноте и тоже хрипит, меня перехватывают, и человек со мной снова бежит, бежит и хромает.

Это длится бесконечно. Я втягиваю воздух и кашляю. Меня трясут. Наконец, когда я почти перестаю бороться и яркие искры перед глазами тускнеют и замедляются, этот второй останавливается, встряхивает меня снова и протягивает кому-то. Я с сипением вдыхаю и вдруг вижу слабый свет. Меня берут большие и сильные руки, и я слышу рокочущий голос:

– Что с ней, Локи?

– Это не ее кровь, – отвечает кто-то, кто меня нес, голос скрежещет как камнем по стеклу. Он и тонкий, и хриплый, и дрожащий одновременно. – Это не наша. Забирай обоих и беги.

– А ты?

– Я бежать все равно не смогу, а прятаться поздно. Я останусь здесь и задержу.

– Но…

– Они близко. Беги.

Человек с большими руками наклоняется и берет на вторую руку моего старшего брата. У брата очень широко раскрыты глаза, и он очень-очень бледен, но цепляется за шею человека обеими руками. Человек поворачивается, чтобы уйти, и я вижу в черном провале коридора оскаленное лицо, залитое чем-то черным. Ярко-синие глаза, глядя на меня, чуть прищуриваются, и лицо становится почти человеческим, но тот, кто несет меня, поворачивается – и моя мать исчезает из виду.

Следующий раз я вижу ее год спустя.

Я бросаюсь к дяде Колуму, вцепляюсь в его ногу и кричу, пока она не уходит. И еще какое-то время после.

Я спотыкаюсь и останавливаюсь, опершись рукой о стену. Ну ничего себе. Все еще хочется откашляться. Нет, это не сон. Что я, снов не знаю? И это уж всяко не воспоминание, о своем детстве я знаю достаточно, и ни одна из матерей нашей семьи и близко не была похожа на это синеглазое чудовище. И я… любила своих мам. Сон это или воспоминание – это не мое.

Я проснулась с этим?.. То есть оно прилетело в меня сразу после разморозки? Или наконец-то случился первый в истории случай сновидения во время охлажденки? А, мое дело солдатское. Надо все это как следует запомнить, чтобы при первой же возможности сгрузить корабельному мозгоправу. У него голова большая, пусть думает.

До сектора персонала я дошла минут за двадцать, скорость нормальная, сердцебиение в порядке. Надо зайти на камбуз и запустить чем-нибудь пищеварительный тракт, а то, если протянуть после подъема без пищи больше пятнадцати часов, придется потом разгонять перистальтику в кибердокторе, удовольствие ниже среднего. Нет, когда роту поднимают сразу в бой, по-любому не до того. Но сейчас другой случай.

На камбузе – ни единого знакомого лица. Повар смотрит на меня с недоумением, но вдруг лицо его освещается:

– Сержант Кульд! Доброго подъема!

Обедающие – или ужинающие? – люди поднимают головы, с доброжелательным интересом смотрят на меня, но никто ничего не говорит. Я залпом выпиваю стакан фруктового сока с мякотью, получаю глубокую тарелку водорослевой каши, какой-то белковый мусс на сладкое и – боже, боже! – большую кружку синтетического кофе! Настоящего синтекофе! Как я по нему скучала все сорок или сколько там лет в холодильнике!.. Повар, подмигнув, обещает налить добавки.

Правый рукав комбинезона тихонько свистит. Корабль активировал мой аккаунт. Из воротника выползает на мягком проводке кнопка заушника, я привычным жестом перекидываю ее через ухо и прижимаю к коже, кнопка присасывается. «Србуи Кульд, вы слышите меня?» – говорит корабль мужским голосом. Я вздрагиваю – голос похож на мужской голос из чужого сна про ребенка, захлебывающегося кровью.

«Корабль, слышу вас отчетливо», – думаю я.

«Вам рекомендовано проследовать на диагностическую тренировку в зал, – продолжает серьезный голос у меня в голове. Ну еще бы. Ладно хоть поесть дали – и, кстати, это же значит, что силовых тренировок не предвидится. – Силовых тренировок не будет, – говорит корабль, – но мне поручено сообщить, что запланированы водные процедуры и стрижка».

Ну на-а-адо же!

У капитанов я не была никогда, ни разу. На совещания не приглашают даже сержантов, а внешних ремонтников и операторов ботслужбы – тем более. Любопытно, кстати, в качестве кого меня разбудили – вряд ли для того, чтобы поливать цветы у капитана в комнате. С другой стороны, будь срочная работа по внешнему ремонту, так я б уже была там, снаружи, а не распивала кофе на камбузе и не плескалась под душем.

Корабль привел меня не в офицерский сектор, где, по моим представлениям, полагалось сидеть капитану, а к вполне знакомому залу собраний. Сейчас зал был пуст, и от моих шагов гуляло легкое эхо. На всю дальнюю стену проецировалась панорама космоса – видимо, той местности, где мы зависли. Не знай я точно, что корабль вращается, чтобы создавать имитацию гравитации для удобства команды, могла бы подумать, что смотрю в иллюминатор.