Ася Михеева – Мост (страница 36)

Короче, они сидели совершенно очевидно по необходимости, и именно Мика бегал за кофе, потому что умная Эличка шарашила заявки как пулемет – у Эли мама руководила сетью городских библиотек, и формулировки на птичьем государевом языке у Эли отскакивали от зубов с самого детства. Абзац на полстраницы, состоящий из одних существительных, – да не вопрос! Они вдвоем рылись в документах выигравших заявок прошлых лет, все вроде бы срасталось, и тут он тяжело вздохнул и сказал:

– Элька, ты лучшая.

– Я лучшая, – отозвалась она.

– Сейчас я признаюсь тебе в любви, ты скажешь, что я вроде тоже ничего, и мы сожрем друг другу три года жизни, а потом ты меня будешь ненавидеть, потому что, ну, сама понимаешь.

– А… – протянула Эля. – А ты так это говоришь, будто у тебя есть рабочий вариант.

– Ага, – с идиотским восторгом сказал он. – Представь, что у нас, короче, все было, а разошлись по-хорошему. Я тебе надоел, и ты меня, того, пододвинула.

Эля фыркнула в кружку, за которой прятала беспомощную влюбленную улыбку, обрызгалась горячим и заржала как лошадь. Мика!

– Я, когда кончаю, пищу тоненько, – ровно сказал Мика, – у меня страшно волосатая жопа, шестнадцать сантиметров и немного кривой налево, Ленка все грозится выправить. Ну обрезан, это понятно. Сплю всегда на левом боку, просыпаюсь всегда с первым светом и страшно хочу жрать, причем завтракаю я только свежим и горячим, готовлю сам, если не в отеле. И ненавижу до рвоты, когда где-то стоит недоеденная старая еда или чашки там с чаем. Вообще грязи не выношу, ни пыли, ни вещей надеванных. И перед сексом всегда моюсь. И после.

– О-о-о, – протянула Эля с восторгом, – так мы и три года не трахались, я вышибла тебя на хрен на второй неделе отношенек. У меня если меньше трех кружек вокруг ноута стоит, это значит, я и не садилась работать.

– Я съел тебе все мозги, – опасным голосом сказал Мика, – и бегал за тобой по квартире с грязными колготками и размахивал ими, брызгая слюной от злости! Ты даже боялась, что правда стукну.

– Алень татарский, – злобно сказала Эля. – Ладно, погоди. У меня интимная стрижка свекровкиной полоской, правая сиська больше левой, кончаю либо на боку ложкой, либо в миссионерке, в остальном могу только так, из вежливости поучаствовать, но зевать буду, не скрывая. Анал лучше минета, а куни не дам, терпеть не могу. Во сне пускаю слюнку, вечно подушка мокрая. И линзы бросаю на тумбочке, а они потом засыхают, и утром хрен отдерешь. Посуду на ночь не мою ни-ког-да! А! И прокладки юзаные в ванной в раковине забываю, во!

Мика издал блюющий звук и заржал.

– Засранка!

– Неврота нерусская!

– Фу-у-у!

– Сам фу!

Они обнялись – совершенно уже без замирания, прощаясь. И сели дальше работать.

И правда, как бабка отшептала. Было – и кончилось. Через пару месяцев, когда кто-то из подружек спросил, что за чувак ее начальник, Эля не задумываясь выдала: «В койке внимательный, ничо так, но на чистоте повернутый, мамин кармашек такой, не срослось, сама понимаешь…» Подруга согласно покивала головой – да все татары такие, это точно, ну а Эля уже задним числом восхитилась Микиной изобретательностью. Ему и самому заметно помогло, судя по тому, с какой легкостью он теперь мог приобнять ее за бочок на каком-нибудь конторском сборище – раньше-то ему жгло, а теперь вот перестало.

И когда жена Мики позвонила Эле однажды ранним утром и ломким голосом попросила Микраза, Эля мгновенно узнала голос и, совершенно обалдев, спросила, как старую подругу:

– Лен, что случилось? Ты чего, где я, а где Мика?

– Не ночевал он, – стеклянным голосом сказала Микина жена. – Телефон вне зоны доступа. А по тебе он дышал, дышал и перестал. Я думала, у вас там… срослось.

– Лен. Вот как бог свят, – сказала Эля и невольно фыркнула, – я его в первое же утро бы придушила, ты чо. А телефон чо? А мужики?

Лена разрыдалась, Эля быстро, не переставая утешительно подхмыкивать, влезла в рабочую группу и узнала, с кем Мика встречался вчера и с кем именно из своих остался у очень серьезных – ох уж эти серьезные! – подрядчиков. Уехал с Микой Славик, и умная Эличка, не отпуская Ленку с трубы, велела Лехе срочно вызванивать Славку, и ровно через четыре минуты Славка уже взял трубку на Лехин звонок, и выяснилось, что Микин телефон молча сдох прямо в бане у этих серьезных людей, а Мика перебрал с полной непривычки – отказаться даже с упором на национальность не позволили обстоятельства, – но сам ушел спать и еще не встал, но дышит. Тут Эля сказала Микиной жене, что мужики его нашли живого, и Лена, всхлипывая, положила трубку и больше никогда не звонила и вообще на Элиных радарах не появлялась. Мика на следующий день на работу не приехал, а когда вышел пару дней спустя, был бледен. Эля на всякий случай сохранила Ленкин номер и никогда, никогда не рассказывала Мике, о чем с Леной говорила. Да и вообще никому не рассказывала.

Так что Эля взяла телефон и почти не дрожащим пальцем нашла контакт «Лена Микина».

Но помедлила. Если Мика не рядом, придется диктовать ей инструкцию. Не проще ли кинуть эсэмэску? Нет, не проще, Лена помнит ее голос, а смс – штука такая. Эля быстро прогнала оба варианта – что сказать Лене без Мики и что сказать самому Микразу. И нажала «Вызов».

– Эля? – осторожно спросила Лена после единственного гудка. – Что звонишь?

– Мика рядом?

– Его ночью же… Еще увезли.

– Ты с ним на связи?

– Ну пока да.

– Лен, теперь слушай внимательно, прям очень. Я забыла вчера сдать бэкап на хранение. Он у меня. Все проекты целы, кроме Лехиного, тот на рендере стоял. – (Ленка ахнула – поняла.) – Звонить мне не надо. Симку выброшу сейчас. В воскресенье приду туда, где Славка женился. Повторяй: «Где Славка женился». Где. Славка. Женился. В восемь вечера. В воскресенье. Если Мика сам не сможет, ты приходи. Меня на связи не будет, понятно?

– Элька… – выдохнула Лена и секунду помолчала. – Ты космос. Все передам. Удачи.

«Ха, – подумала Эля, обрывая звонок, – тоже хочу такую жену».

Она вытащила из косметички булавку, открыла ею телефон, вытащила и сломала пополам симку. Сам телефон засунула под заднее сиденье. Схватила сумку, вылезла, заперла машину и побрела в сторону серого жилмассива. Хороша б она была, не оставь нарядные сапожки дома. Ну беленькие кроссовки тоже жалко по растоптанной снежной каше, но хоть ноги не отвалятся…

От кармана до шаурмятни дорожка была вытоптана негусто, а вот сразу за ней проходила широкая, глинистая, даже на вид липкая и зыбкая тропа к виадуку. В самых зловещих местах сиротливо серели брошенные для спасения пешеходов доски и плоские деревянные ящики дном вверх. Эля подумала и решила идти по краешку этой бизоньей тропы, тем более что отдельные цепочки следов выдавали, что эта мысль не ей первой пришла в голову. Возле шаурмятни, стоящей торцом к дороге, тропа слегка расширялась – кто-то отходил к карману и маячащей вдалеке за ним пустой автобусной остановке, кто-то заворачивал перекусить. Эля прошла в двух шагах от ларька, разглядела за стеклом круглую розовую голову абсолютно лысого парня – почти европейские черты, брови черточками, – прошла было мимо, завернула за угол шаурмятни – там стояли грустные летние столики, и под ними снег лежал истоптанный настолько, что стоило бы обойти сторонкой, – но тут из приоткрытой двери на Элю дунуло таким запахом кофе, что ноги сами вернули ее к стеклянной витрине.

Блин, карточки!

Карточки!

Эля в ужасе вытащила и распахнула кошелек – одинокая пятисотка «на проезд» там таки лежала. Кофе хотелось так, что аж зубы ломило.

– Капучино, без сахара, большой.

Кофе горячил пальцы – а перчатки-то в машине остались. Эля мысленно плюнула на белизну кроссовок, отошла к столикам, поставила стаканчик на исцарапанный белый пластик. Вытащила из сумки салфетку со следами губной помады – умная Эличка не велела бросать мимо урны, – и вот погляди-ка, мусор, а пришелся к месту.

Она выхлебала кофе, ни о чем не думая, тупо глядя на снег, и вернулась к двери шаурмятни, где стоял картонный ящик для мусора. Из двери вдруг высунулся продавец, воровато оглянулся, прижал палец к губам, схватил ее за рукав и потащил внутрь.

«Мля, ну что ты чуркана включил-то…» – тоскливо подумала Эля, соображая, как побыстрее выхватить ключи, но что-то в его лице заставило ее подчиниться. Продавец втянул ее внутрь, к прилавку, еще раз приложил палец к губам и глазами указал в правый край окна, в ту сторону, где она оставила машину.

Там стоял, запарковавшись поперек кармана, как последний козел, здоровенный джип, и двое мужиков копошились рядом с ее машинкой. Открыли переднюю дверь, один по пояс залез внутрь, второй что-то делал с багажником. Третий вышел из-за джипа, озираясь, и двинулся в сторону шаурмятни.

Эля даже не успела отреагировать, а продавец отпихнул ее в сторону, вытащил из-за здоровенного холодильника металлическое ведро с крышкой, выдернул оттуда же какую-то верхнюю одежду, схватил Элю за плечи и тем движением, которым добрые люди ставят за шкаф гладильную доску, засунул ее между боком холодильника и пластиковой стенкой шаурмятни. Повесил обратно куртку, закрыв остатки обзора, пинком задвинул ей ноги ведром и – ш-шурх! – похоже, вернулся к прилавку.

Правым глазом прямо перед собой Эля видела решетку и провода за холодильником. Левым – серебристую стенку. Между ее носом и холодильником было сантиметра два, а затылок прижимался к шуршащему картону.