Ася Михеева – Автор, жги! (страница 7)

В социологии медленное накопление нерешенных и нерешаемых конфликтов называется социальной напряженностью. И чем больше по населению конфликтов, отжатых в молчание, тем более душное и мрачное впечатление производит социум. Чем больше бенефициары этой системы стремятся сохранить статус-кво, тем больше они предпринимают мер по сбросу негатива, накапливающегося у остальных участников, куда-нибудь вниз. «Давайте ведьму сожжем?» Еще хорошие методы — изгонять козла отпущения (это не шутка, была такая традиция на самом деле), декриминализовывать семейное насилие и системно отказываться принимать к рассмотрению дела об изнасилованиях, издевательству над животными и школьному буллингу. Пока гнев благополучно сливается вниз, верхи могут спать спокойно.

На семейном и любом другом микросоциальном уровне это работает точно так же, плюс еще смещенные конфликты («когда у человека плохо дома, он дерганый и на всех орет на работе» и т. д.). На уровне внутриличностного конфликта как самому безответному достается имммунитету (привет, психосоматика), на уровне группы внезапно оказывается, что обязательно нужен аутсайдер, которого всяк может напинать, когда с души рвет. Думаю, большинство читающих эти строки не нуждаются постоянно в ком-нибудь живом, на котором можно было бы сорвать злость и отчаяние — но скорее всего, очень многие через так устроенные сообщества проходили.

Напряженность может висеть, клубиться и копиться долго, особенно если механизмы принуждения к молчанию хороши, а метод выделять аутсайдеров, на которых можно срывать зло — общепринят и привычен.

Но в какой-то момент (заранее никто, никогда не может предсказать — в какой) планка падает. Обычно это случается по принципу «соломинка сломала шею верблюда» — по какому-нибудь внешне пустячному поводу, который вдруг, внезапно, взламывает все устоявшиеся шаблоны, и те, кто терпел-терпел, терпел-терпел, вдруг массово чувствуют, что все равно терпеть дальше бессмысленно, так дальше нельзя, что мы, собственно, теряем, кроме своих цепей?… Или даже еще проще, у доведенного до ручки человека отщелкиваются рамки воспитания, он выскакивает из машины с топором и бежит обрубать зеркала тому, кто достал его бибиканьем в общей пробке. Ситуативная личная вина и мера реакции на нее оказываются несопоставимы — о чем могли бы свидетельствовать дворянские дети, попавшие под пугачевщину или французскую революцию. Могли бы, если бы остались живы.

Вот эта точка, после которой наличие конфликта отрицать нельзя — называется инцидент. Обычно представители бенефициаров (то есть те, кому статус-кво был на пользу) начинают винить того, кто неадекватно резко отреагировал. «Хорошо же все было, ну чего ты начинаешь?», и пытаться сводить весь конфликт к инциденту:

— Ваш ребенок отлупил Борю.

— А почему?

— Ну, мы посадили их за одну парту, а Боря, вы же знаете, любит всех трогать за лицо.

— Зачем же вы посадили за одну парту ребенка, который всех трогает за лицо, и другого ребенка?

— Ну, ваш мог бы и потерпеть! А вам нужно извиниться перед бориными родителями!

— Почему?

— Ну, я же вам сказала — ваш сын его отлупил!

Когда конфликтологи говорят «мы не уничтожаем, а регулируем конфликты», они блокируют именно стремление бенефициаров «статуса кво» замести инцидированный конфликт обратно под ковер. Латентный конфликт же не считается! Кто первый сорвался — тот и виноват! И чем больше выгод получает бенефициар конфликтной системы, тем на большие ухищрения он пойдет, чтобы система продолжала оставаться конфликтной. Точнее, с его точки зрения — правильной и хорошей.

Более того, убежденность бенефициаров системы в том, что действительно было все хорошо, может сохраняться, невзирая ни на что, поколениями. См. по тегам «в СССР всё было» и «хруст французской булки». Само собой, часть бенефициаров лично в нагнетании социального напряжения не участвует, и их взрыв неконструктивного негодования приводит, прежде всего, в недоумение (см. «Доктор Живаго»).

Все эти прекрасные вещи происходят даже не потому, что выгодополучатели социальных неравенств все как на подбор умные и циничные люди. Напротив! Несправедливость, которая бьет не по тебе, осознать не только неприятно, но и реально трудно. Так действует великолепный в своем изяществе и иронии психологический механизм, который называется фундаментальная ошибка атрибуции (лучше погуглить, здесь я объясню очень кратенько). В связи с тем, что свою боль больно, а чужую не больно, свои усилия чувствуешь, а чужие не чувствуешь — одни и те же результаты относительно себя и относительно других оцениваются неодинаково (см. табличку). У Васьки двойка — Васька дурак, у меня двойка — мне не повезло; у Васьки пятерка — Ваське повезло; у меня пятерка — я умничка.

Фундаментальная ошибка атрибуции есть у ВСЕХ людей, и подозреваю, что должна быть у любых мыслящих существ. (То есть, моделируя инопланетян или фэйери, вам придется либо помнить, что она у них есть, либо наделить их принципиально иной психологией — ну например, непроизвольной коллективной эмпатией). В процессе воспитания aka первичной социализации нас обучают (в норме) фоновым усилием воли корректировать ошибку атрибуции через «не делай другим то, чего не хочешь себе», «походи в моих тапках», «думай не только о себе» и т. д.

Но:

1. Далеко не все воспитаны хорошо;

2. Не у всех хватает воли на усилия по исправлению собственного мышления;

3. Иногда, когда совсем плохо и жизненный ресурс исчерпан, воспитание может слететь (на время) с кого угодно (см. концепцию психологического выгорания — это, в общем, оно).

В целом, проще считать, что у большинства действующих лиц любой истории ошибка атрибуции работает постоянно. К чему же приводит действие этой ошибки в конфликтных обстоятельствах? См. в столбец «плохие результаты». Я наступил вам на ногу, потому что автобус трясло. Вы наступили мне на ногу, потому что вы невоспитанный хам, понаехали тут. Каждый обмен нелюбезностями остается в восприятии каждого участника как «я справедливо осудил, может быть чуть-чуть резковато, а на меня неожиданно наорали матом». С каждой новой итерацией обмен нарастает, потому что каждый отдает соразмерно тому, что ощущает, а получает несоразмерно тому, в чем чувствует себя виновным. В результате открытый конфликт не нужно поджигать, он с успехом разгорится сам (а как втягиваются новые участники, мы обсуждали выше).

Вот тут для автора есть достаточно тонкое место. С одной стороны, нужно, чтобы герои не казались такими уж идиотами. С другой — в конфликте трудно вести себя умно, и мы все это знаем. Так что хотите, чтобы бахнуло как следует — надо подпустить тяжелого антагонистического контекста, не дать героям схватить самих себя за ошибку атрибуции, пусть им будет страшно, некогда и нос чесался. Пусть именно на эту проблему у героя будет заранее припасен и обоснован какой-нибудь особо дурацкий аттитюд. И тогда каким бы молодцом персонаж ни был — читатель поверит, что он не смог увернуться от досадной оплошности с далеко идущими последствиями.

Процесс обмена по нарастающей называется эскалацией, и он тем более круто задран на графике кверху, чем более вольны и соприродны (то есть невоспитанны) участники. Два ну прям идеально воспитанных человека в не слишком напряженной ситуации двойным усилием вполне способны оттормозиться и перейти к корректному обсуждению того, что ж их столкнуло лбами. Люди, не привыкшие себя умерять и соотноситься с каким-то там окружающими, с успехом разыгрывают великий текст Николая Васильевича Гоголя «Как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», ну и допустимы все промежуточные стадии.

По ходу эскалации на конфликт постепенно наслаивается нарастающий антагонизм (если бы не эти сволочи, все бы хорошо было) и, с тем самым, стремление снести этих сволочей с лица земли. На последних, штормовых, стадиях эскалации участник конфликта не возражает погибнуть сам, лишь бы погубить и врага, ну и ни о каком обсуждении общности системы речи давно не идет. Рассматриваем мы такого участника как шахида в метро или как героя Николая Гастелло — зависит от нашей близости к той или иной стороне конфликта.

Но, о счастье, если внимательно посмотреть на график, то становится видно, что большинство конфликтов до максимума не доходят. Как уже обсуждалось, у людей, в норме, есть параллельные дела, другие контексты, есть ресурсы, которые конфликтующие по-прежнему не собираются вваливать в победу вот здесь и сейчас (иногда, конечно, речь уже идет о жизни и смерти и тогда не до экономии, в 1945 году Германия призывала на службу вообще всех подряд). И чем сильнее и важнее другие дела у обеих сторон, тем ниже окажется точка перелома. Занятые люди — не скандальны.

С другой стороны, если некто ввязался в конфликт, ожидая, что его визави загружен, и бороться всерьез не сможет — то может быть неприятно поражен в случае, если вторая сторона сочтет нужным отодвинуть другие нужды в стороны. Победит в открытом противостоянии, как уже говорилось, тот, кто ввалит больше сил. Другой вопрос, что открытым противостоянием конфликт не исчерпывается (кроме случаев, когда противник полностью снесен с лица земли. Могикане не получают от правительства Соединенных Штатов никакой компенсации), а значит, придется иметь дело с побежденными и дальше.