Ася Исай – Измена. Любовь, которой не было (страница 13)

Дождь продолжает лить, но мне уже не холодно. Только тепло. Только его. Только нас. Его ладонь лежит на моей щеке, большой палец проводит по скуле, стирая дождь и слёзы. Я чувствую, как его тело, наконец, расслабляется, как напряжение уходит из плеч, и он просто держит меня — крепко, надёжно, будто я единственное, что у него осталось в этом мире.

Мы стоим так долго, пока дождь не начинает стихать. Только тогда он отстраняется чуть-чуть, смотрит мне в глаза и произносит тихо, почти шёпотом:

— Пошли домой. Ты вся дрожишь.

Я киваю, не в силах отпустить его руку. Мы идём по перрону, его ладонь крепко держит мою, пальцы переплетены. Сумка забыта в луже, но мне всё равно. Главное — он рядом. Главное — я вернулась.

Глава 15

Его дрожь всё ещё отдаётся во мне, когда мы, наконец, закрываем за собой тяжёлую деревянную дверь. Дождь остаётся снаружи — глухой, настойчивый, будто пытается пробиться следом.

Мы стоим мокрые до нитки, вода стекает с нас на старые половицы и собирается в тёмные лужицы.Мои волосы прилипли к щекам, куртка тяжёлая, как свинец, но я не чувствую холода. Только его руки — они всё ещё обхватывают меня за талию, большие, горячие даже сквозь мокрую ткань.

— Ты здесь, — повторяет низко, почти шёпотом, будто боится, что слова спугнут реальность. — Ты, правда, здесь.

Киваю, прижимаясь лбом к его груди. Сердце у него бьётся тяжело, быстро, каждый удар отдаётся мне в скулу. Я чувствую, как его пальцы слегка дрожат на моей спине, как будто он до сих пор не верит, что не исчезну.

— Я здесь, — глажу по лопаткам, давая понять, что никуда не денусь. — Я не смогла остаться там. Не смогла.

Мы медленно раздеваемся у печи. Он помогает мне снять мокрую куртку, его пальцы осторожно, почти благоговейно касаются моих плеч. Ткань падает на пол с тяжёлым шлепком. Я стягиваю с него куртку, и под ней — мокрая футболка, облепившая мышцы. Кожа у него горячая, несмотря на дождь. Я провожу ладонью по его груди, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, как бьётся сердце.

Тепло от огня ползёт по ногам, по рукам, разгоняя озноб. Пламя пляшет оранжево-красным, отбрасывая длинные тени на бревенчатые стены. Запах дыма, мокрого дерева и его кожи обволакивает меня, как одеяло.

Лёша долго молчит. Потом проводит рукой по моим мокрым волосам и начинает говорить — низко, хрипло, будто каждое слово вытаскивает из себя с болью.

— Вера… Она была со мной до последнего задания. Ждала. Писала каждый день. А когда я вернулся… она не выдержала. Ночные кошмары. Молчание. Я мог часами сидеть и смотреть в одну точку, потому что в голове всё ещё взрывались гранаты. Я говорил ей: «Я не смогу быть нормальным». Она улыбалась, кивала, а потом молча ушла. Оставила только записку на столе. «Прости, я не могу так жить». Даже не попрощалась. Просто собрала вещи и уехала, пока я был в лесу.

Его голос дрожит на последних словах. Я чувствую, как его тело напрягается под моей ладонью. Сердце бьётся быстро, испуганно, будто он снова проживает тот момент. Я прижимаюсь к нему сильнее, кладу ладонь ему на грудь, прямо над сердцем.

— Я не она, — шепчу. — Я не уйду.

Он кивает, но в глазах все еще плещется сомнение. Мы сидим так долго, пока огонь в печи не начинает успокаиваться. Тепло разливается по комнате, сушит волосы, но внутри меня всё ещё холодно от его боли.

Ночь опускается незаметно. Мы ложимся в его широкую кровать, под тяжёлым шерстяным одеялом. Я прижимаюсь к нему спиной, его рука лежит на моей талии. Дыхание его ровное, но я чувствую, как он не спит. Я тоже не могу сомкнуть глаз. Слишком много всего внутри.

Но как только Леша засыпает… Сначала — резкий вдох. Его тело дергается, как от удара. Потом — крик. Низкий, хриплый, полный ужаса. Он вырывается из его груди, будто рвёт горло. Руки его сжимаются в кулаки, мышцы каменеют. Он бьётся в кошмаре, весь в поту, хотя в комнате тепло. Я поворачиваюсь к нему мгновенно, обхватываю его руками, прижимаюсь всем телом.

— Лёша… Лёша, я здесь… — шепчу я, целуя шрам на его виске. Губы касаются горячей, влажной кожи. — Это сон. Просто сон. Я здесь.

Он дрожит. Крупная, неконтролируемая дрожь проходит по всему его огромному телу. Я глажу его по волосам, по спине, по плечам — медленно, успокаивающе. Его дыхание прерывистое, горячее, обжигает мою шею.

— Не уходи… — бормочет он во сне, голос сломанный, детский. — Не уходи, как она…

Я целую его в висок, в щёку, в уголок губ. Слёзы текут по моим щекам, но я не вытираю их.

— Я не уйду. Я здесь.

Он постепенно затихает. Дрожь уходит. Дыхание выравнивается. Я продолжаю гладить его по волосам, пока он не открывает глаза — мутные, растерянные.

Мы лежим лицом к лицу. Я вижу каждую морщинку, каждый шрам, каждую каплю пота на его лбу.

— Прости… — шепчет он хрипло. — Я не хотел, чтобы ты это видела.

Я качаю головой, прижимаюсь ближе. Мои пальцы касаются его щеки.

— Я хочу видеть всё. Хорошее и плохое. Я хочу быть здесь, когда тебе страшно.

Он молчит долго. Потом его ладонь находит мою, пальцы переплетаются.

— Я люблю тебя, — говорит он вдруг, тихо, почти шёпотом, но каждое слово звучит как клятва. — Я так люблю тебя. Не уходи. Пожалуйста.

Эти слова обжигают сильнее любого поцелуя. Они проникают под кожу, под рёбра, прямо в сердце. Я чувствую, как слёзы снова жгут глаза, но теперь это слёзы счастья — тёплые, светлые.

Глава 16

Лисёнок лижет мою ладонь в последний раз — языком шершавым, тёплым, чуть влажным, — и в этот момент весь мир замирает, оставляя только стук моего сердца и тихий шелест ветра в кронах вишен.

Мы стоим на краю леса, там, где сад переходит в густые заросли. Месяц прошёл с того дождливого вечера на станции, но каждый день этого месяца был пропитан им — Лёшей, его руками, его молчаливой заботой, его взглядом, который теперь смотрит на меня так, будто я единственное, что удерживает его на земле.

Лисёнок уже не тот слабый комочек шерсти, которого мы нашли у старого пня. Шерстка его блестит рыжим золотом, лапа зажила, только тонкий розовый шрам остался на месте швов. Он стоит на своих четырёх лапах, смотрит на меня умными жёлтыми глазами и лижет мою ладонь — медленно, благодарно, прощаясь.

— Иди, малыш, — шепчу в тишине леса. — Теперь ты свободен.

Лёша стоит рядом, его большая ладонь лежит на моей талии. Я чувствую тепло его пальцев сквозь тонкую ткань платья. Он не говорит ни слова, только кивает, когда лисёнок делает первый неуверенный шаг в траву. Потом второй. Третий. И вот он уже исчезает между деревьями — рыжая вспышка в зелени, мелькнувшая и пропавшая. Я стою и не могу отвести глаз от того места, где он скрылся. В груди — щемящая, светлая грусть, смешанная с радостью. Мы спасли его. Мы отпустили его. И теперь он часть этого леса, как и мы.

Лёша притягивает меня к себе, целует в висок.

— Он выжил благодаря тебе, — его дыхание касается моей кожи.

— Благодаря нам, — поправляю я и улыбаюсь сквозь слёзы.

Сегодня наш день. Деревенская свадьба в самом разгаре.

Сад у моего дома — теперь уже нашего — превратился в сказку.

Столы накрыты под цветущими яблонями, белые скатерти колышутся от лёгкого ветра, на них пироги Анны Семёновны, солёными грибами, свежим мёдом и копчёным салом.

Воздух густой от запахов: тёплого хлеба, яблочного сидра, дымка от самовара и сладкого аромата цветущих деревьев. Лепестки метелью медленно кружат в воздухе, падают на плечи гостей, на мои волосы, на плечи Лёши. Музыка играет где-то у крыльца, весёлая, с протяжными переливами.

Тётя Клава уже притопывает ногой, Анна Семёновна смеётся, разливая всем в кружки свои зелья.

Я в простом белом платье с вышивкой. На голове у меня венок из живых вишен и ландышей. Мы не стали устраивать помпезность — только своих, только тех, кто принял меня здесь по-настоящему.

И вдруг среди смеха и музыки я замечаю его.

Дима.

Он стоит у калитки — один, без камер, без операторов, без телевизионной мишуры. В руках — огромный букет роз. Одет просто, в светлую рубашку и джинсы. Лицо усталое, но спокойное.

Сердце делает тяжёлый толчок. Я чувствую, как Лёша рядом напрягается, его рука крепче обхватывает мою талию. Но я кладу ладонь ему на грудь.

— Всё хорошо, — шепчу. — Он пришёл не воевать.

Мы подходим к нему вместе. Лепестки вишни продолжают кружить, музыка играет.

Дима смотрит сначала на меня, потом на Лёшу. Потом протягивает букет.

— Оль… — голос его тихий, без привычной телевизионной уверенности. — Я пришёл не для того, чтобы всё испортить. Я пришёл извиниться. За всё. За то, что не смог быть тем, кем ты заслуживала. Я был эгоистом. Я думал только о себе. Прости меня.

Я беру букет. Пальцы касаются его — холодные, чуть дрожащие. Запах полевых цветов — свежий, зелёный, с лёгкой сладостью — смешивается с ароматом сада.

— Я прощаю тебя, — говорю я искренне, и слова выходят легко, без тяжести. — Правда, прощаю. Но я уже не та, кем была.