Ася Исай – Измена. Любовь, которой не было (страница 15)

Мы выбираем небольшую, но очень пушистую ёлочку и несколько веток можжевельника и сосны. Лёша аккуратно срезает дерево, а Маша помогает ему нести ветки, размахивая ими, как флажками:

— Мама, смотри, смотри, я сильная, как папа! Я помогаю! Папа, а ты меня похвалишь?

— Конечно, сильная, ты самая лучшая помощница на свете. Держи крепче, молодец! — смеётся Лёша.

Обратно мы идём, не спеша. Маша болтает без умолку.

— А Новый год придёт с подарками? А Дед Мороз знает, что я была хорошей? А откуда? А он принесёт мне куклу? Папа, скажи, скажи!

— Конечно, знает, солнышко моё. Ты самая лучшая девочка на свете, он обязательно принесёт тебе всё, что захочешь, и даже больше. Папа тоже тебе что-нибудь придумает особенное.

— А маме тоже подарок? — не унимается Маша.

— Маме — самый главный. Потому что она у нас самая лучшая, — говорит Лёша и смотрит на меня с улыбкой.

А я просто иду и улыбаюсь, чувствуя, как внутри разливается тихое, глубокое счастье, такое острое, что хочется закричать от него во весь голос, обнять их обоих и никогда не отпускать.

Когда мы возвращаемся домой, становится тесно и шумно. Лёша ставит ёлку в угол, а я начинаю разбирать коробки с игрушками, которые мы купили на прошлой неделе в районном магазине.

Руки у меня дрожат от волнения и от того тайного, что я ношу в себе уже несколько дней, от этой смеси страха и радости, которая не даёт покоя.

Роняю стеклянный шарик — он падает на пол и разбивается с тихим, печальным звоном, который эхом отдаётся в моей душе, заставляя сердце ёкнуть. Вздрагиваю и быстро приседаю, чтобы собрать осколки, а внутри всё сжимается от внезапной паники и счастья одновременно, от мыслей, которые кружат вихрем: «Как же я скажу ему? Как он отреагирует? Боже, пожалуйста, пусть будет рад».

Лёша сразу оказывается рядом. Он приседает на корточки, его большая ладонь накрывает мою руку, не давая мне собирать стекло голыми пальцами.

— Осторожно, — говорит шёпотом, но в голосе столько заботы, столько тепла, что у меня перехватывает дыхание. — Давай я. Что с тобой сегодня? Ты вся дрожишь. Я вижу, как ты волнуешься. Я всегда вижу.

Я поднимаю на него глаза, и в этот момент всё, что накопилось за последние дни — страх, радость, надежда, воспоминания о прошлой беременности, — вырывается наружу. Губы дрожат неконтролируемо. Я чувствую, как слёзы уже стоят в глазах, горячие и солёные, готовые пролиться рекой.

— Лёша… — голос срывается, становится тонким, как ниточка, и я еле выговариваю слова, потому что сердце бьётся так сильно, что кажется, сейчас разорвётся. — Кажется… я снова беременна. Я… я сделала тест вчера ночью, когда ты спал. Две полоски. Я так боюсь и так счастлива одновременно… Боюсь, что опять будет тяжело, как в прошлый раз. Боюсь, что не выдержу. Но с тобой… с тобой я верю, что всё будет хорошо. Скажи мне, что ты рад. Пожалуйста… Скажи, что мы справимся снова. Я так тебя люблю…

Он замирает. Его разноцветные глаза становятся очень большими.

— Ты рад?

Эпилог 2

— Ты рад? — переспрашиваю, боясь услышать ответ.

Мой голос дрожит так сильно, что каждое слово кажется хрупким, как тот стеклянный шарик, который разбился минуту назад. Сердце колотится в груди так отчаянно, что я боюсь, оно вот-вот вырвется наружу, а внутри всё сжимается от острого, пронзительного страха — вдруг он не рад, вдруг это слишком много для нас?

Он медленно кладёт ладонь мне на щёку, большим пальцем стирает слезу, которая всё-таки выкатилась, и это прикосновение такое тёплое, такое бережное, что внутри меня всё тает и дрожит одновременно — от любви, от надежды, от той самой острой нежности, которая всегда спасает меня в самые тёмные минуты.

— Правда? — спрашивает тихо, почти шёпотом, будто боится спугнуть слова, и в его голосе столько удивления, столько трепетной, почти детской надежды, что у меня перехватывает дыхание. Я вижу, как его разноцветные глаза расширяются, и в них плещется целая буря — радость, страх, благоговение, всё сразу, и это делает меня ещё более уязвимой, ещё более влюблённой в него.

Я киваю, и слёзы уже текут по щекам свободно, горячие, солёные.

Лёша молчит. Долго. Слишком долго. Его лицо слегка бледнеет, скулы напрягаются, в глазах мелькает тень паники, которую он всегда старается от меня прятать. Я вижу, как его пальцы чуть заметно дрожат у меня на щеке, и от этого внутри у меня самой поднимается холодная, тягучая волна страха.

А вдруг он не готов? А вдруг для него это слишком? А вдруг он снова вспомнит, как тяжело мне было в прошлый раз, и сейчас скажет что-то, от чего у меня разорвётся сердце?

— Лёша… пожалуйста… скажи хоть что-нибудь, — мысленно умоляю, и слёзы жгут глаза ещё сильнее.

В комнату вихрем вбегает Маша — маленькая, розовощёкая, в шерстяных носочках, которые шлёпают по полу. Она несётся прямо к нам, не замечая разбросанных осколков, и её смех звенит так чисто, так радостно, что на секунду страх отступает, уступая место теплу.

Лёша мгновенно реагирует. Он подхватывает дочь на руки одним плавным движением, прижимает к себе крепко, но бережно, чтобы она не порезалась, и я вижу, как его огромные ладони дрожат от волнения, но всё равно остаются такими надёжными, такими отцовскими.

— Осторожно, солнышко, — говорит низко, голос чуть хриплый от волнения, и в этом «солнышко» столько любви, столько защиты, что у меня внутри всё разрывается от нежности. — Там стекло. Не беги так быстро.

Маша обхватывает его за шею и смотрит на нас большими любопытными глазами, полными чистого детского света.

— А вы почему такие серьёзные? — спрашивает, переводя взгляд с меня на папу, и её голосок такой искренний, такой требовательный, что я не могу не улыбнуться сквозь слёзы. — Мама, ты плачешь? Папа, что случилось? Скажите мне, я тоже хочу знать!

Лёша смотрит на меня. В его глазах всё ещё плещется лёгкая паника, но уже появляется что-то другое — тёплое, трепетное, такое глубокое, что я чувствую, как моё сердце начинает биться в унисон с его. Он выдыхает, медленно, глубоко, и улыбается уголком губ.

— Кажется, у тебя будет братик, — говорит тихо, но в голосе уже звучит нежность.

Я смущённо улыбаюсь сквозь слёзы, чувствуя, как щёки горят, а внутри всё трепещет от острой, сладкой радости.

— Или сестрёнка, — добавляю дрожащим голосом.

Лёша кивает, повторяя за мной:

— Или сестрёнка. Еще больше прекрасных женщин этому миру.

Напряжение уходит, как вода после грозы, оставляя после себя только чистое, светлое облегчение. Лёша притягивает меня к себе свободной рукой, и мы обнимаемся втроём — тесно, тепло, живо, и я чувствую запах его кожи, запах хвои от нашей ёлки, запах детского счастья от Маши, и это обволакивает меня, как самое тёплое одеяло на свете.

Маша хихикает и целует нас обоих в щёки мокрыми от мороза губами — так звонко, так радостно, что я смеюсь сквозь слёзы. Я чувствую, как сердце Лёши бьётся сильно и ровно у моей щеки, как его ладонь лежит у меня на пояснице, успокаивающе поглаживая, и от каждого движения его пальцев по телу пробегает дрожь — от любви, от благодарности, от того, что мы вместе.

— Спасибо тебе огромное, — шепчет он мне в волосы, голос дрожит от переполненности, от той самой острой, пронзительной радости, которая заполняет его до краёв. — Я так рад. Просто безумно рад. Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю… как сильно я люблю нас всех.

Киваю, но слёзы всё ещё текут, не останавливаясь, потому что внутри меня буря — счастье такое острое, что режет на части, и страх всё ещё где-то на краю, маленький, но цепкий.

— А мне страшно, — признаюсь шёпотом, прижимаясь к нему ещё крепче, и голос мой ломается от честности, от той уязвимости, которую я могу показать только ему. — Вдруг опять будет так же тяжело… вдруг я не выдержу… вдруг ты устанешь…

Лёша отстраняется чуть-чуть, смотрит мне прямо в глаза — глубоко, уверенно, с той самой любовью, которая когда-то спасла нас обоих, и его взгляд проникает в самую душу.

— Не бойся, — говорит он твёрдо, но невероятно нежно, и каждое слово звучит как клятва, как обещание, от которого внутри всё теплеет и дрожит. — Со всем справимся. Я буду рядом. Каждую минуту. Я не дам тебе упасть. Мы уже проходили это. И мы стали только сильнее. Всё будет хорошо. Слышишь меня? Я никуда не уйду. Никогда.

Его слова обволакивают меня, как тёплое одеяло, проникают в каждую клеточку, растворяют остатки страха, и я киваю, прижимаюсь к нему сильнее, и страх постепенно отступает, растворяясь в его тепле, в запахе его кожи, в звуке его сердца, которое бьётся только для нас. В его уверенности.

И мы действительно справляемся.

Вторая беременность проходит легко. Так легко, что иногда я не верю своему счастью, и внутри меня всё время живёт это трепетное, почти благоговейное удивление, от которого хочется плакать от радости каждый день. Нет тяжёлого токсикоза, нет постоянных угроз. Только лёгкая усталость, которую Лёша снимает одним прикосновением, только тихие вечера у печи, когда он гладит мой уже заметно округлившийся живот и шепчет нашему малышу сказки своим низким голосом, и от этих моментов внутри меня разливается такое глубокое, такое острое счастье, что, кажется, сердце не выдержит.