Астрид Линдгрен – Сказки скандинавских писателей (страница 54)
— Ах, вот как! — пробормотал Хемуль и поставил корзинку с едой на землю.
— Правда, хорошо?! Ну и здорово же ты удивился, — засмеялся Хомса, помахал рукой и исчез.
На следующий день с раннего утра Хемуль уже стоял у ворот и боязливо ждал. Когда Хомса появился у калитки с корзинкой в руках, Хемуль тут же закричал:
— Ну? Как там?
— Они не хотят, — сокрушенно вымолвил Хомса. — Вместо луна-парка они теперь хотят сделать каток. А многие из нас впадут в зимнюю спячку, да и кто даст нам коньки.
— Как грустно? — с облегчением воскликнул Хемуль. Хомса ничего не сказал, он был слишком разочарован. Только поставил корзинку с едой на землю и ушел.
«Бедное дитя, — подумал Хемуль. — Да, да».
А потом его мысли переключились на другую тему, и он стал тут же размышлять о хижине из листьев, которую собирался строить на месте развалин Бабушкиного Дома.
Хемуль строил целый день и заметно повеселел. Он возился вплоть до темноты, когда ничего уже нельзя было разглядеть, и лишь тогда уснул, счастливый и утомленный, и спал очень долго все следующее утро.
Когда он подошел к калитке, чтобы забрать свою еду, Хомса был уже там. На крышке корзинки Хемуль обнаружил еще письмо с подписями множества малышей.
— Дорогой луна-парковый дяденька, — прочел Хемуль. — У тебя теперь есть все, и ты можешь быть милым, и мы сможем прийти и поиграть с тобой, потому что мы тебя любим.
Хемуль ничего не понял, но ужасное подозрение стало уже закрадываться в его сердце.
И тут он увидел. У самой калитки малыши выложили то, что им удалось собрать из остатков луна-парка. А этого было немало. Большая часть аттракционов была разломана или собрана совершенно неправильно, все, вместе взятое, выглядело очень странно, словно утратив весь свой смысл.
Погибший, но пестрый мир из бумаги, дерева, шелка, стальной проволоки, проржавевшего железа уныло и выжидающе смотрел на Хемуля, и тот тоже в панике смотрел на него.
Потом Хемуль не выдержал, убежал в парк и продолжал строить свою хижину отшельника.
Он строил и строил, но все как-то не ладилось. Хемуль работал нетерпеливо, мысли его блуждали. Внезапно обрушилась только что возведенная крыша, и все строение оказалось приплюснутым к земле.
— Нет, — произнес Хемуль. — Не хочу. Я только недавно научился говорить «нет». Я уже на пенсии. И делаю теперь то, что хочу. И ничего другого.
Он повторил это несколько раз, с каждым разом все более грозно. Потом поднялся, прошел парком, открыл калитку и стал втаскивать к себе весь этот надоевший ему хлам.
Малыши облепили всю разрушенную стену парка Хемуля. Совсем как серые воробьишки, только совершенно молчаливые.
Иногда кто-то шептал:
— А теперь что он делает?
— Тс-с, — говорил другой. — Он не желает разговаривать.
Сначала Хемуль развесил на деревьях цветные фонарики и бумажные розы, повернув их так, чтобы не было видно дыр и обрывков. Потом он занялся тем, что когда-то называлось каруселью. Ничего не клеилось — не хватало половины частей.
— Ничего не получится, — сердито крикнул он. — Вы только посмотрите! Все это хлам и мусор. Нет-нет! Вам никто не позволял слезать со стены и мне помогать!
Гул одобрения и сочувствия докатился до Хемуля, хотя никто не сказал ни слова.
Теперь Хемуль попытался превратить карусель в свой дом. Лошадей он снял и поставил в траву, а лебедей — пустил плавать в ручей, остальное перевернул и трудился так усердно, что волосы у него встали дыбом.
«Кукольный Дом, — думал он с горечью. — Хижина отшельника. Все кончилось грудой мусора и криком, как это было всю мою жизнь…»
Потом он посмотрел вверх и закричал:
— Хватит там сидеть и глазеть! Бегите к хемулям и передайте им, что завтра мне обед не понадобится. Вместо него пусть пришлют мне молоток, гвозди, свечи, веревки и двухдюймовые доски, да только побыстрее.
Малыши восхищенно засмеялись и отправились в путь.
— Ну что мы говорили! — закричали хемули и стали похлопывать друг друга по спине. — Ему стало скучно, и бедняга загрустил о своем луна-парке!
И они послали ему всего вдвое больше, чем он просил, и, кроме того, еды на неделю, и десять метров красного бархата, а также много-много золотой и серебряной бумаги в длинных рулонах и совсем уж на всякий случай — шарманку.
— Ну уж нет, — сказал Хемуль. — Этот ящик с музыкой мне ни к чему! Ничего, что шумит!
— Ясное дело, — послушно сказали малыши и остались стоять за воротами вместе с шарманкой.
И пока Хемуль занимался починкой старых аттракционов и устройством новых, ему в голову пришла мысль, что это довольно весело. На деревьях блестели и качались на ветру тысячи осколков зеркал. Наверху, у самых вершин деревьев, Хемуль прикрепил маленькие скамеечки и соорудил мягкие гнездышки, где можно было спокойно посидеть и выпить фруктового сока, так, чтобы тебя никто не видел, или поспать. А на самых больших ветках Хемуль подвесил качели.
Американские Горы привести в порядок оказалось трудно. Теперь Горы стали в три раза меньше, чем раньше, потому что от них осталось совсем немного. Но Хемуль утешал себя тем, что больше уже никто не будет, катаясь на них. кричать от страха.
И теперь, спускаясь вниз, малыш просто оказывался в ручье, а многих это только развлекало.
Хемуль пыхтел и бурчал. Стоило ему приподнять одну половину аттракциона, как тут же обрушивалась вторая, и в конце концов он сердито закричал:
— Идите сюда и помогите кто-нибудь! Ведь это совершенно невозможно — делать зараз десяток дел.
Малыши посыпались с ограды и бросились на помощь Хемулю.
С тех пор они уже все делали вместе, и хемули посылали им столько еды, что малыши могли оставаться в парке целый день.
Вечером они возвращались к себе домой, а наутро с восходом солнца уже стояли и ждали у ворот парка. Однажды они привели с собой на веревке Крокодила.
— А вы уверены, что он не будет болтать? — недоверчиво спросил Хемуль.
— Абсолютно, — сказал Хомса. — Он не произнесет ни слова. Он стал теперь такой довольный и тихий, с тех пор как расстался с остальными двумя головами.
А однажды сын Филифьонки нашел в камине удава. Поскольку змей был очень милый, его немедленно отправили в Бабушкин Парк.
По всей округе для Хемуля собирали диковинные вещи; а иногда ему просто присылали пирожные, карамели, кастрюли, занавески и все, что только можно придумать. Это уже стало манией — присылать по утрам подарки с малышами, и Хемуль принимал все, за исключением того, что шумит.
Но, кроме малышей, в парк никто не имел права входить.
А парк приобретал все более и более фантастический вид. В самом центре его стоял дом из карусели; там жил сам Хемуль. Дом был пестрый, покосившийся и больше всего напоминал мешочек из-под карамелек, который кто-то смял и выбросил в траву.
А в середине бывшей карусели рос шиповник со всеми своими красными плодами.
И вот наконец в один прекрасный вечер все было готово. Больше ничего нельзя было добавить, и Хемуля на мгновение охватила грусть оттого, что работа уже завершена.
Зажгли фонари, а потом все стояли и разглядывали дело лап своих.
Среди больших, темных деревьев таинственно поблескивали золотые и серебряные зеркальные стеклышки, все застыло в ожидании — пруды, кораблики, горки для катания, ларек с фруктовыми соками, качели, аттракционы, а также деревья, по которым можно было лазать, яблони и груши, с которых можно было срывать плоды…
— Запускай! — сказал Хемуль. — Но помните, что это не Парк с Аттракционами, а это — Парк Тишины.
Малыши тут же беззвучно растворились в парке, всё так же очарованные, как и во время строительства. Только Хомса обернулся и спросил:
— А тебе не будет скучно оттого, что не надо проверять билеты?
— Да нет, — ответил Хемуль. — Все равно я бы только делал вид, что проверяю билеты.
Он пошел в свой дом и зажег луну из бывшего Домика Чудес. Потом он улегся в гамак Филифьонки и стал сквозь дыру в крыше дома смотреть на звезды.
За стенами дома все было тихо. Он слышал только журчание ручейков и шелест ночного ветра.
И вдруг Хемуль встревожился. Он встал и прислушался. Ни звука.
«Ну представь себе, вдруг им невесело, — озабоченно подумал он. — Может быть, они вообще не могут веселиться, если не будут кричать до одурения… А может, они ушли домой!»
Он вскочил на комод, подаренный ему Гафсой, и высунул голову из дыры в крыше. Да, они здесь. Весь парк гудел, в нем бурлила таинственная и восхитительная жизнь. Плеск, приглушенное хихиканье, легкие шлепки, шелест осторожных шагов. Им было весело.
«Завтра, — думал Хемуль, — завтра я скажу им, что они могут смеяться, может, даже вполголоса напевать, если очень захочется. Но не более того. Никак не более».
Он спустился вниз с комода и опять улегся в гамак. И довольно быстро уснул, ни о чем больше не беспокоясь.
Перед запертыми воротами стоял дядя Хемуля и пытался заглянуть внутрь.
«Не похоже, что им там очень весело, — подумал он. — Но, с другой стороны, никогда не бывает веселее, чем ты сам хочешь. А мой бедный родственничек всегда был немного чудаком».