Астрид Линдгрен – Сказки скандинавских писателей (страница 47)

— Это правда, — вздохнул привратник. — Мир становится все хуже и хуже. Но что же вы собираетесь теперь делать, если вы позволяете замку прийти в упадок?

— Позволяю? — проворчал домовой. — Тому есть причины, я был в дурном настроении.

Но я не в силах забыть мой старый замок. Я должен, верно, выдержать еще несколько сотен лет до тех пор, пока борода старца, сидящего внизу, не обовьется вокруг каменного стола[111].Ты что-то такое говорил, будто готов отдать свою жизнь за старый замок?

— Я бы охотно это сделал, если вы и впредь сохраните его могущество.

— А на что мне твоя жизнь, старый ты пень, — расхохотался домовой. — Твоя жизнь исчисляется теперь часами. Отдай мне лучше малыша в плетеной колясочке. Он может прожить свои семьдесят — восемьдесят лет и стать мне добрым слугой.

При этик словах малютка Роза побледнела и склонилась над ребенком, словно защищая его.

— Мою жизнь можешь взять тысячу раз, — сказала она, — но не смей касаться маленького Эрика.

Домовой нахмурил кустистые брови и пробормотал:

— Вы, люди, удивительное племя, не понимаю я вас! Что такое человеческая жизнь? Где был этот ребенок вчера и где будет этот старик завтра? Нет уж, нам, домовым, куда лучше. Не желаю я с вами меняться.

Роза взглянула на него.

— Домовой, — сказала она, — знай же: если бы тебе было тысячу лет и проживи ты еще тысячу, мы все равно проживем дольше, чем ты.

Такие дерзкие слова заставили обидчивого домового вскипеть от ярости.

— Берегись сама, ты, муравьиха! — воскликнул он и ударил своей рукой о стенку с такой силой, что обломок стены, огромный, как скала, оборвался и со страшным грохотом обрушился с крутых склонов.

Еще один такой удар, и вся стена рассыплется в прах.

Роза и её старый прадед упали на колени, готовые к тому, что обрушивающиеся стены сокрушат их в один миг. Но тут внезапно рука домового замерла и бессильно упала вниз. Его недавно столь суровые черты стали удивительно печальны, и привратник с Розой увидели, как крупные слезы покатились из его маленьких, красных, моргающих глазок.

Глубоко внизу, из недр скалы под фундаментом замка, послышались отдаленные звуки песни и музыка, такая сладостная, подобной котором никто никогда не слыхал.

— Слышите? — прошептал домовой. — Это старец в недрах горы, тот, что много старше меня!

Они долго слушали в полном изумлении. Наконец песнь смолкла, послышалось бряцанье, казалось, скрещивается оружие, и подземелья замка содрогнулись.

— Старец из горы кончил петь, — пояснил домовой, — и его люди ударяют своими мечами о щиты. Хорошо, что он запел в самое время. А не то я бы свершил такое, в чем бы потом горько раскаивался. Поднимайся, старик батюшка!

Привратник меж тем опустился на пол.

— Поднимайся, дедушка, — попросила Роза и взяла его за руку, но рука старика тут же упала. Маттс Мурстен умер, пока пели песню.

Лучи вечернего солнца упали на его седые волосы.

— Так, так, — произнес домовой со странной гримасой и с таким незнакомым выражением в голосе, какого никогда прежде никто у него не слышал. — Мой старый друг принял злую шутку всерьез. Клянусь моим сокровищем. Я не хотел обидеть ни тебя, ни твоего малыша. Но я хочу сдержать свою клятву, старый товарищ. Этот замок не рассыплется в прах еще целых пятьсот лет; до тех пор, пока рука моя сохранит свою силу. Но ты покинул меня, старый собрат по ремеслу, — продолжал домовой — Кто поможет мне теперь заботиться о нашем старом замке?

— Вместо дедушки это буду делать я, — заплакала Роза. — А когда мой маленький Эрик станет взрослым, он тоже полюбит старый замок и будет помогать вам так же, как старый прадедушка.

— Тогда Эрик все равно станет моим слугой, — сказал домовой.

— Нет, — ответила Роза, — до конца своей жизни он будет служителем бога и людей.

Старый привратник Маттс Мурстен был погребен со всеми почестями, под колокольный звон и пение псалмов. После его смерти весь замок снова обрел былой уют. Огромный облупившийся обломок стены однажды утром был снова водружен на свое прежнее место. Каменщикам стало легко поднимать и другие обрушившиеся стены. Каждый камень казался таким легким, словно кусок коры. Все дыры и трещины заделывались, словно сами собой, и часто по ночам слышалось, как гравий и камни перетаскивают по пустынным залам.

Это делал домовой, сдержавший клятву, которую дал старому привратннику. Так что Абоский замок стоит еще и поныне.

ЗВЕЗДОГЛАЗКА

Снег искрился, северное сияние сверкало, и ясные звезды блистали в небе.

Был рождественский вечер. Лопарь погонял оленя далеко в горах, а следом за ним ехала на олене его жена. Лопарь ехал довольный, он то и дело оборачивался и глядел на жену, которая сидела в небольших лапландских санях, ведь олень не может везти сразу двоих. Лопарка держала на коленях маленького ребенка. Держать младенца, запеленатого в толстую оленью шкуру, и править ей было несподручно. Когда они миновали перевал и начали спускаться с горы, то увидели волков. Это была большая стая в сорок или пятьдесят волков, какие нередко встречаются в Лапландии. Волкам не удалось отведать оленины, и они, воя от голода, тут же бросились догонять лопаря с женой.

Завидев волков, олени в обеих упряжках пустились во всю прыть, они ринулись под гору с такой бешеной скоростью, что сани подбрасывало вверх, заносило в стороны, кружило вокруг сугробов. Лопарю и лопарке это было не впервой, они крепко держались за сани, хотя ни слышать, ни видеть ничего не могли; и в этой неразберихе случилось так, что лопарка уронила ребенка на снег. Напрасно она кричала и старалась удержать оленя, — олень знал, что волки настигают его, он лишь прял ушами и бежал еще быстрее, так что кости у него трещали, как трещат орехи, когда их колют. И вскоре и олени, и сани укатили далеко от того места.

Младенец лежал в снежном сугробе, закутанный в оленью шкуру, и смотрел на звезды. Волки вмиг оказались возле него, а он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, мог лишь только глядеть на них. Он не плакал, а только лежал не двигаясь и смотрел. В невинных глазах младенца скрыта удивительная сила. Голодные хищники остановились и не посмели его тронуть. Они постояли немного неподвижно, глядя на ребенка, словно онемев от изумления, потом помчались изо всех сил по оленьему следу продолжать охоту.

Ребенок лежал один в огромной дикой глухомани. Он смотрел на звезды, а звезды смотрели на него, и огромные, бесчисленные, прекрасные далекие солнца, сияющие в ночном небе, казалось, сжалились над беззащитным земным младенцем, лежавшим на снегу, они так долго смотрели на него и он так долго смотрел на них, что в глазах у ребенка застыл звездный свет.

Дитя непременно замерзло бы насмерть, но в это время по этой снежной пустыне ехал человек. Был это финский новосел из прихода Энаре. Он возвращался из норвежского города Вадсё, вез соль и муку к празднику; увидев младенца, он взял его к себе в сани.

Новосел приехал домой под утро, когда в приходской церкви звонили к заутрене. Он внес малютку в теплую горницу и протянул его жене.

— Вот тебе рождественский подарок, — сказал он, стряхивая иней со своих темных волос.

И тут он рассказал ей, как нашел младенца.

Жена взяла ребенка, развернула его и дала ему теплого молока.

— Бог послал нам тебя, несчастное дитя, — сказала она. — Подумать только, как ты смотришь на меня! Раз у тебя нет ни отца, ни матери, Симон Copсa будет тебе отцом, а я матерью, будешь нашей доченькой. Тебя, верно, уже окрестили.

— Навряд ли, — отвечал новосел Симон Copсa. — Лопарям далеко ехать до церкви и до пастора, они дожидаются, покуда не наберется сразу несколько ребятишек. Они сами везут детей к священнику, берут его за руку и, когда он их окрестит, говорят: «Аминь». Ведь сейчас как раз рождественская заутреня, самое время снести младенца в церковь да окрестить.

Жена решила, что это разумный совет, и так найденыша, а это была девочка, окрестили и нарекли её — Элисабет, в честь приемной матери.

Благословляя младенца, пастор подивился тому, что глаза Элисабет светились, как звезды, и он добродушно пошутил:

— Тебя надо бы назвать Звездоглазкой, а не Элисабет.

Жена новосела подумала, что это не по-христиански, и сказала о том мужу. Но Симон Copсa был согласен с пастором и счел, что то, другое, имя подходит девочке не хуже первого.

— Что ты еще вздумал! — рассердилась жена. — Нечего давать ребенку колдовские прозвища, ведь девочка — лопарка, а лопари умеют колдовать. Погляди-ка, у Симму, у Пальте и Матте глаза серые, а у неё — чернущие, коли хочешь дать ей прозвище, зови её Черноглазкой.

Симон не хотел огорчать жену и сделал вид, что забыл это прозвище, но соседи услыхали про слова пастора, и с того дня стали называть найденыша Симона Сорсы Звездоглазкой.

Девочка росла вместе с тремя назваными братьями. Мальчишки были сильные и неуклюжие, а она — хрупкая, тоненькая. Как почти что у всех лопарят, волосы у неё были темные, а глаза черные; только лопарята иной раз бывают вспыльчивые и своенравные, а Звездоглазка была всегда спокойная, незлобивая и молчаливая. Четверо ребятишек жили дружно, хотя мальчишки иногда в шутку таскали друг друга за волосы. Новосел и его жена любили одинаково всех четверых, все шло ладно, родные отец и мать Звездоглазки не разыскивали её. Откуда лопарю и лопарке было знать, что девочка жива? Они думали, что волки съели их малое дитя.