Астрид Линдгрен – Сказки скандинавских писателей (страница 118)

Под конец на поиски Манфреда послали собак из замка. Но Манфред исчез, как будто его на свете не было, потому что всем, кто следит за рекламой, известно: дезодорант «Мум» настолько уничтожает всякие запахи, что даже ищейка не может обнаружить человека, который намажется им, как это предусмотрительно сделал Манфред.

О ДЕВУШКЕ, КОТОРАЯ ХОТЕЛА ПРОСЛАВИТЬСЯ

Жила-была девушка, которая работала на фарфоровой фабрике и которую поэтому звали Фаянс.

Ей постоянно хотелось новых переживаний и увлечений. Фаянс было 17 лет, и она была не замужем.

Фаянс работала на фарфоровой фабрике с восьми утра до четырех часов дня. Каждое утро она вставала в семь, чистила зубы, выпивала стакан грейпфрутового сока и читала «Иллюстрированный журнал». Часами могла она любоваться прекрасными кандидатками на звание «мисс Швеция».

«Вот бы стать «мисс Швеция»! — мечтала Фаянс. — Это тебе не работа на фарфоровой фабрике».

Когда был объявлен очередной конкурс, Фаянс послала свое фото (на этот раз речь шла не о титуле «мисс Швеция», а о звании «мисс Незамужняя»). Фаянс дали бесплатный билет, и она приехала на конкурс, где её со всех сторон обмерили, как водится на таких конкурсах, и включили в список кандидаток. А когда подошел конкурс, «мисс Незамужней» избрали именно Фаянс, и тут ничего удивительного нет, потому что она была прекрасна, словно фарфоровая кукла.

Как всякая «мисс», Фаянс трудилась на благотворительных базарах и официальных приемах с восьми утра до пяти часов дня, а иногда и целыми вечерами. Каждое утро она вставала в семь, чистила зубы, накладывала на лицо косметику, выпивала стакан грейпфрутового сока и читала «Иллюстрированный журнал». Часами могла она любоваться прекрасными манекенщицами.

«Вот бы стать манекенщицей! — мечтала Фаянс. — Это тебе не торговля лотерейными билетами на базаре Красного Креста и не копченая лососина, какую подают в Народном доме».

Однажды к Фаянс пришел какой-то представительный мужчина и спросил её, не хочет ли она стать манекенщицей. Платить ей будут хорошо, а иногда даже позволят оставлять себе платья, которые ей особенно понравятся.

Теперь Фаянс позировала в фотоателье с семи утра до шести часов вечера, а часто также на вечерних показах. Каждое утро она вставала в шесть, чистила зубы, накладывала на лицо косметику, выпивала стакан грейпфрутового сока и читала «Иллюстрированный журнал». Часами, если только у неё было время, могла она любоваться знаменитыми кинозвездами.

«Вот бы стать кинозвездой! — думала Фаянс. — Это тебе не фотоателье, где торчишь целыми днями перед фотоаппаратом, широко расставив ноги, выпятив живот, и непременно улыбаешься».

Однажды вечером некий кинопродюсер пригласил Фаянс на обед в погребок Оперы. Он поклялся, что сделает Фаянс кинозвездой, если она захочет. Конечно, Фаянс захотела.

И вот она получила главную роль в фильме, который предстояло демонстрировать на фестивале в Венеции и которому надлежало поэтому быть особенно прекрасным. Дебют Фаянс стал незабываемым событием для любителей кино. И не только потому, что она была прелестна, как фарфоровая кукла, но и потому, что её постоянное стремление жить весело и увлекательно преображало её чарующее лицо.

За одну ночь Фаянс так прославилась, что журналисты с самого утра добивались по телефону, какой номер обуви она носит, а контракты на новые фильмы посыпались на неё как из рога изобилия.

Теперь Фаянс снималась на киностудиях с шести утра до семи вечера и к тому же участвовала в вечерних и ночных съемках. Каждое утро она вставала в половине пятого, чистила зубы, выпивала стакан грейпфрутового сока и читала «Иллюстрированный журнал».

Часами, если у неё было время, могла она любоваться огромным — на восьми страницах — фоторепортажем о себе: шампанским, за которое платила редакция, бассейном для плавания, который наняла для фотосъемки редакция, мужчинами, которых редакция пригласила, чтобы запечатлеть, как Фаянс их обнимает.

«Вот бы стать такой, как она! — думала Фаянс. — Это тебе не то что сидеть тут в пять утра и попивать грейпфрутовый сок».

О ГУДРУН СПРАВЕДЛИВОЙ

Жила-была девушка, которая никогда не знала настоящей любви и потому всегда стремилась к разводу. Гудрун (девушку звали Гудрун) считала так: «Нет на свете справедливости».

Замуж она вышла за инженера, с которым познакомилась в универмаге «Темно», где продавала домашнюю утварь из пластмассы. Детей у них не было, и оба они работали. Гудрун ежедневно печалилась по поводу всех несправедливостей, которые выпали на её долю в замужестве. Ей приходилось покупать продукты и готовить обед, пришивать пуговицы к мужниной куртке и варить кофе, пока он смотрит телевизор. Все это приходилось делать ей, хотя работа у неё была не менее напряженная, чем у него. И можно согласиться с тем, что это несправедливо: действительно, можно ли считать помощью то, что муж делал кое-какие покупки, откупоривал бутылки и мыл свой автомобиль?

Ну этот развод устроился легко, так как им обоим жилось дома неуютно. В глубине души Гудрун решила, что если она когда-нибудь снова выйдет замуж, то уж тут, по крайней мере, все будет по справедливости.

Однажды, когда она стояла за прилавком в универмаге «Темпо», появился мужчина приятной наружности, который собирался купить унитаз из пластмассы. Он был так смущен, когда уходил со своим унитазом, что Гудрун по-настоящему его полюбила. И когда на другой день он снова пришел и купил совершенно бесполезную вещь — пластмассовый футляр для пары зубных щеток, Гудрун тотчас же поняла символический смысл этой покупки, и ей стало ясно, что чувства их взаимны.

Гудрун и Альбин (его звали Альбин) встречались некоторое время довольно часто, и оба думали о том, как чудесно будет, если они поженятся. Но Гудрун заявила Альбину, что в браке всё должно быть по справедливости. Альбин охотно с ней согласился, потому что он был кроткий и добрый человек.

Настало время, когда Гудрун и Альбин пришли к бургомистру и оба одновременно сказали «да»: ведь Гудрун решила, что, если один из них скажет «да» раньше, это будет несправедливо. И у Альбина в руках был точно такой же букет, как и в руках у Гудрун.

Когда они пришли домой в трехкомнатную квартиру, которая осталась у Гудрун после её первого замужества, Гудрун показала Альбину составленный ею длинный-предлинный список:

Глажение одной рубашки равно уборке двух кроватей.

Приготовление кофе по рецепту телевидения равно сервировке стола на двоих.

Пришивание одной пуговицы равно замене электрической пробки.

Кормление возможного в будущем ребенка равно стирке двух пеленок.

Покупка продуктов к обеду равна опорожнению ведра в мусоропровод.

Стирка одной пары чулок или носков равна очистке всех пепельниц в квартире.

Это и еще многое другое стояло в списке.

— Мы будем жить согласно этому списку, Альбин, — сказала Гудрун, — чтобы все было по справедливости, потому что справедливость — азбука супружества.

— Все будет хорошо, ведь главное — любить друг друга, — сказал Альбин.

Больше он ничего не сказал, потому что говорить больше ему не хотелось.

Так и жили Гудрун и Альбин довольно долгое время: съедали по две картофелины к обеду, выпивали по четыре рюмочки коньяку к кофе субботними вечерами, а потом любили друг друга настолько справедливо, насколько это возможно в ночной тьме.

В один прекрасный день Гудрун сказала:

— Альбин, мне кажется, у меня будет ребенок.

— Тогда, вероятно, будет и у меня, — по привычке ответил Альбии.

Но, понятно, только Гудрун родила ребенка.

Теперь стало ужасно трудно распределять все обязанности по справедливости. Альбин стирал пеленки, пока Гудрун кормила, и здесь проблемы не было. Но в доме, кроме того, оказалось столько работы, что Альбин был вынужден бросить службу. И это было только справедливо, потому что Гудрун тоже пришлось оставить работу. Когда ребенок кричал по ночам, родители просыпались и смотрели на схему, приколотую над кроватью. По нечетным числам ночную вахту от двух до шести нес Альбин, по четным — Гудрун. Когда же в месяце был 31 день, последняя ночь распределялась так, что Альбин дежурил от двух до четырех, а Гудрун — от четырех до шести. На следующее 31-е число порядок менялся на обратный.

Но, благодаря великой доброте и кротости Альбина, все шло своим чередом. Ребенок подрастал и уже начал говорить. Он оказался разумным и справедливым, потому что первое слово, которое он произнес, было «мапа», а второе — «пама».

В один прекрасный день Альбин сказал:

— Хорошо бы этому ребенку еще и сестричку!

— Не смотри на меня так, — ответила Гудрун, — теперь твой черед.

Тут Альбин не выдержал, да к тому же не знал он, как в этом случае быть.

Теперь Гудрун снова стоит за прилавком в «Темпо» и ждет человека, который уж совершенно точно знает, как все устроить по справедливости.

О ТОМ, КАК ЭРИК ЙЁРАНССОН БОРОЛСЯ СО ШВЕДСКИМ ОБЩЕСТВОМ

Эрик Йёранссон — так звали человека, которому пришлось не очень сладко, когда он вырос.

Отец его Хильмер Йёранссон зарабатывал столько денег, что большая их часть уходила на налоги. С годами у Хильмера Йёранссона накапливалось все больше и больше горечи и ненависти к государству и муниципалитету, которые неумолимо применяли свою систему прогрессивного налогообложения к его колоссальным доходам. Таким образом, самые важные для возмужания Эрика годы протекали в атмосфере горечи и ненависти к властям.