Астрид Линдгрен – Сказки скандинавских писателей (страница 107)
В саду так чудесно благоухала сирень, светило солнце и волны плескались о берег, а на причале лежала удочка. Да, солнце светило, не правда ли, чудно?! Я выглянул из-за сиреневой изгороди и увидел, что за нею по-прежнему были все те же голубые сумерки.
— Солнце всегда светит над Виллой Лильонру, — объяснил господин Лильонкваст. — Там вечно цветет сирень. Окуни постоянно клюют у причала. Хочешь приходить сюда — удить рыбу?
— О да, очень хочу, — ответил я.
— В следующий раз поудишь, — обещал господин Лильонкваст. — Сумерки подходят к концу. Нам пора лететь к тебе домой, на улицу Карлбергсвеген.
Так мы и сделали. Мы пролетели над дубами парка Юргорден, над сверкающими водами залива Юргордсбруннсвикен и высоко над городом, где во всех домах уже начали зажигаться свечи. Я никогда не знал, что на свете может быть что-либо более прекрасное, чем этот город, лежавший внизу.
Там, под улицей Карлбергсвеген, строят туннель. Папа иногда подносил меня к окну, чтобы я увидел большие грейферные ковши, которые черпают камни и гравий из глубочайших недр земли.
— Хочешь зачерпнуть немного гравия ковшом? — спросил господин Лильонкваст, когда мы вернулись домой на улицу Карлбергсвеген.
— Мне кажется, я не справлюсь с этой машиной, — сказал я.
— Это не имеет ни малейшего значения. Ни малейшего значения в Стране Между Светом и Тьмой.
И я, разумеется, смог справиться с подъемным краном. Это было так легко. Я черпал один большой ковш гравия за другим и нагружал им грузовик, стоявший рядом. До чего же было весело! Но внезапно я увидел несколько чудных маленьких, красноглазых старичков, выглядывавших из пещеры, расположенной глубоко-глубоко внизу, где должна была проходить линия метро.
— Это — подземные жители, — объяснил господин Лильонкваст. — Они тоже из народца Страны Сумерек. У них внизу большие просторные залы, сверкающие золотом и бриллиантами. В следующий раз мы сходим туда.
— Подумать только, а что если линия метро ворвется прямо в их залы? — спросил я.
— Не имеет ни малейшего значения, — повторил господин Лильонкваст. — Не имеет ни малейшего значения в Стране Между Светом и Тьмой. Подземные жители могут передвигать свои залы в любую сторону, когда это нужно.
Затем мы пролетели прямо через закрытые окна нашей квартиры, и я шлепнулся в свою кровать.
— Встретимся завтра в сумерки, — пообещал господин Лильонкваст.
И исчез. В ту же самую минуту вошла мама и зажгла лампу.
Так было в самый первый раз, когда я встретил господина Лильонкваста. Но он прилетает каждый день и берет меня с собой в Страну Между Светом и Тьмой. О, какая это диковинная страна!
И до чего прекрасно там бывать! И там не имеет ни малейшего значения, если у тебя больная нога. Ведь в Стране Между Светом и Тьмой можно летать!
СОЛНЕЧНАЯ ПОЛЯНА
Давным-давно, в тяжкие времена, в пору бед и нищеты, жили-были брат с сестрой.
Остались они одни-одинешеньки на свете.
Но маленькие дети не могут жить одни, кому-то их надо опекать. Оттого-то Маттиас с Анной из Солнечной Поляны и оказались у хозяина хутора Торфяное Болото. А взял их он к себе вовсе не потому, что они сильно горевали после смерти своей матери. И вовсе не потому, что глаза у них были ясные и добрые, а маленькие руки верные и надежные. Нет, взял он их для того, чтобы ему был от них прок. Детские руки могут хорошо работать, если не давать им вырезать лодочки из бересты, мастерить дудочки и строить игрушечные шалаши на склонах холмов. Детские руки могут доить коров и чистить стойла у волов на Торфяном Болоте; все могут делать детские руки, надо только держать их подальше от берестяных лодочек, игрушечных шалашей и от всего того, к чему лежит душа у детей.
— Видно, не дождаться мне радости на свете! — сказала Анна и заплакала.
Сидела она в это время на скамеечке в хлеву и доила коров.
— Нет, здесь, на Торфяном Болоте, все дни серые, будто мыши-полёвки, что бегают на скотном дворе, — подхватил Маттиас.
В тяжкую пору, в дни бед и нищеты, в крестьянских домах бывало голодно, а хозяин Торфяного Болота думал, что с них, ребятишек, довольно и картошки, сдобренной селедочным рассолом, чтобы набить животы.
— Знать, недолго мне на свете жить! — сказала Анна. — На картошке с селедочным рассолом мне до зимы не дотянуть.
— Нет уж, доживай-ка до зимы, — велел ей Маттиас. — Зимой в школу пойдешь, и дни тогда не покажутся серыми, как мышки-полёвки на скотном дворе.
А как пришла на Торфяное Болото весна, Маттиас с Анной не стали строить водяные колеса на ручьях и не пускали берестяные лодочки в канавах. Они доили коров, чистили стойла у волов в хлеву, ели картошку, сдобренную селедочным рассолом, и частенько плакали, когда никто этого не видел.
— Только бы дожить до зимы и пойти в школу, — говорила Анна.
А как настало на Торфяном Болоте лето, Маттиас с Анной не стали собирать землянику на выгонах, не строили они шалаши на склонах холмов. Они доили коров, чистили стойла у волов в хлеву, ели картошку, сдобренную селедочным рассолом, и частенько плакали, когда никто этого не видел.
— Только бы дожить до зимы и пойти в школу, — говорила Анна.
А как настала на Торфяном Болоте осень, Маттиас с Анной не стали играть в прятки на дворе в сумерки, они не сидели под кухонным столом по вечерам, не нашептывали друг другу сказки. Нет, они доили коров, чистили стойла у волов, ели картошку, сдобренную селедочным рассолом, и частенько плакали, когда этого никто не видел.
— Только бы дожить до зимы и пойти в школу, — говорила Анна.
В тяжкие времена, в пору бед и нищеты, было так, что дети ходили в школу всего лишь несколько дней в году. Неизвестно откуда в приход являлся учитель, селился в каком-нибудь домишке, и туда стекались со всех сторон дети — читать да считать учиться.
А хозяин Торфяного Болота называл школу «преглупой выдумкой». Будь на то его воля, он, верно, заставил бы детей остаться дома, на скотном дворе. Но не тут-то было! Даже хозяин Торфяного Болота сделать этого не мог. Можно держать детей подальше от берестяных лодочек, игрушечных шалашей и земляничных полянок, но нельзя отлучить их от школы. Случись такое, придет в селение пастор и скажет:
— Маттиасу с Анной нужно идти в школу.
И вот настала на Торфяном Болоте зима, выпал снег, а снежные сугробы поднялись почти до самых окон скотного двора. Анна с Маттиасом давай от радости друг с другом на сумеречном скотном дворе плясать! И Анна сказала:
— Подумать только, я дожила до зимы! Подумать только, завтра я пойду в школу!
А Маттиас как закричит:
— Эй вы, мыши-полёвки со скотного двора! Конец теперь серым дням на Торфяном Болоте!
Вечером пришли дети на поварню, а хозяин и говорит:
— Ну ладно, так и быть, ходите в школу. Но только упаси вас бог на хутор к сроку не воротиться! Упаси вас бог оставить коров недоенными!
Утром Маттиас с Анной взяли друг друга за руки, да и пошли в школу. Путь туда был не близок — в ту пору никто не заботился, далеко ли, близко ли в школу идти. Маттиас и Анна мерзли на холодном ветру, да так, что пальцы сводило, а кончики носов покраснели.
— Ой, до чего у тебя нос красный, Маттиас! — закричала Анна. — Повезло тебе, а не то быть бы тебе таким же серым, как мыши-полёвки со скотного двора!
Они-то оба, Маттиас с Анной, были серые, будто мыши-полёвки: нищенски-серыми были их лица, нищенски-серой — одежда, серым был платок на плечах Анны, и серой же — старая сермяжная куртка Маттиаса; она ему досталась от хозяина Торфяного Болота.
Но теперь-то они шли в школу, а уж там, верно, никакой серости не будет, думала Анна. Уж в школе наверняка одна только радость с утра до вечера. А радость эта — яркая, алая! И что с того, что они с Маттиасом бредут по лесной дороге, будто две маленькие мыши-полёвки, и так жестоко мерзнут в зимнюю — стужу! Это вовсе не страшно!
Только ходить в школу оказалось не так уж радостно, как думалось Маттиасу с Анной. Весело было сидеть кружком вокруг очага вместе с другими детьми из селения и читать по складам. Однако на другой день учитель хлестнул Маттиаса розгой по пальцам за то, что он не мог сидеть смирно. А как стыдно стало Маттиасу с Анной, когда пришло время завтракать! У них-то с собой, кроме нескольких картошек, ничего не было. Другие же дети принесли с собой хлеб с салом и сыром, а у Йоеля — сына бакалейщика — были даже пряники. Целый узелок с пряниками! Маттиас с Анной засмотрелись на эти пряники, у них даже глаза заблестели. А Йоель сказал:
— Ах вы, попрошайки, никак вы еды в глаза не видали?
Еще пуще застыдились Маттиас с Анной, отвернулись в сторону и ни слова не сказали ему в ответ.
Нет, не избавиться им, видно, от серой жизни.
Но всякий день шли они упорно в школу, хотя снег сугробами лежал на лесной дороге, а холод сводил им пальцы, и хотя были они всего-навсего нищими сиротами и хлеба с салом и сыром да пряников в глаза не видали. Хозяин же Торфяного Болота каждый день повторял:
— Упаси вас бог на хутор к сроку не воротиться! Упаси вас бог оставить коров недоенными!
Где уж там Маттиасу с Анной к сроку не воротиться! Мчались они лесом, словно две маленькие серые мыши-полёвки по дороге в норку, — до того хозяина боялись!
Но вот однажды Анна остановилась посреди дороги, крепко взяла брата за руку и говорит: