Астрид Линдгрен – Сказки скандинавских писателей (страница 109)
Они пускали там в канавах берестяные лодочки, мастерили дудочки и строили игрушечные шалаши на склонах холмов. И всякий день кормила их Мама досыта.
— Не будь Солнечной Поляны, недолго бы мне на свете жить! — говорила Анна.
Однажды вечером пришли они на поварню, а хозяин и говорит:
— Хорошо, что школа эта не на веки вечные. Ничего, насидитесь еще на скотном дворе!
Глянули тогда Маттиас с Анной друг на друга и побледнели.
Но вот настал последний день: последний день школы и последний — Солнечной Поляны.
— Упаси вас бог к сроку не вернуться! Упаси вас бог оставить коров недоенными! — повторил в последний день хозяин Торфяного Болота те же самые слова, что говорил и раньше.
В последний раз сидели Маттиас и Анна с детьми вокруг очага — буквы складывали. В последний раз поели они свою холодную картошку и лишь улыбнулись, когда Йоель сказал:
— Ах вы, попрошайки, никак вы еды в глаза не видали?
А улыбнулись они потому, что Солнечную Поляну вспомнили: скоро-скоро их там накормят досыта.
В последний раз пробежали они по лесной дороге, словно две маленькие мыши-полёвки. Стоял самый студеный зимний день, дыхание белым паром струилось у детей изо рта, а пальцы рук и ног сводило от холода.
Закуталась Анна поплотнее в платок и сказала:
— Мне холодно и голодно! Никогда в жизни не было мне так худо!
Стоял жгучий мороз, и дети так по алой птичке затосковали! Скорее бы она их в Солнечную Поляну отвела! А вот и птичка — алая на белом снегу. Такая яркая-преяркая!
Увидела её Анна, засмеялась от радости и сказала:
— Все-таки доведется мне напоследок в Солнечной Поляне побывать!
Близился к концу короткий зимний день, уже надвинулись сумерки, скоро-скоро наступит ночь. Но птичка, словно ярко-красный факел, летела меж ветвей и пела, да так, что тысячи снежных звездочек падали на землю в студеном примолкшем лесу… Было тихо, и слышалось лишь пение птички. Стояла такая ледяная стужа, что лес молчал: а шумливую песню сосен стужа заглушила.
То туда, то сюда летела птичка; Маттиас с Анной изо всех сил пробивались за ней через сугробы — неблизкий был путь в Солнечную Поляну!
— Вот и конец моей жизни! — сказала Анна. — Стужа погубит меня, и до Солнечной Поляны мне не добраться!
Но птичка летела все вперед и вперед! И вот они уже у ворот. До чего же знакомы им эти ворота! Кругом сугробами лежит снег, а вишневое дерево над стеной свои цветущие ветви простирает. И ворота полуоткрыты!
— Никогда ни о чем я так не тосковала, как о Солнечной Поляне, — сказала Анна.
— Но теперь ты здесь, — утешил её Маттиас, — и тебе больше незачем тосковать!
— Да, теперь мне больше незачем тосковать! — согласилась Анна.
Тогда Маттиас взял сестренку за руку и повел её в ворота. Он повел её в волшебную Солнечную Поляну, где была вечная весна, где благоухали нежные березовые листочки, где пели и ликовали на деревьях тысячи крохотных пташек, где в весенних ручьях плавали берестяные лодочки и где на лугу стояла Мама.
— Сюда, сюда, детки мои!
За спиной у них в ожидании зимней ночи застыл морозный лес. Глянула Анна через ворота на мрак и стужу, да и задрожала.
— Почему ворота не закрыты? — спросила она.
— Ах, милая Анна, — ответил Маттиас, — коли ворота закрыть, их никогда уже больше не отворить. Разве ты не помнишь?
— Да, ясное дело, помню, — отозвалась Анна. — Их никогда, никогда больше не отпереть.
Маттиас с Анной глянули тут друг на друга и улыбнулись. А после тихо и молча закрыли за собой ворота в Солнечную Поляну.
«ЗВЕНИТ ЛИ МОЯ ЛИПА, ПОЕТ ЛИ МОИ СОЛОВУШКА…»
Давным-давно, в нищие и голодные времена, в каждом приходе была своя богадельня.
Это был дом, где под одной крышей ютилась местная беднота: разорившиеся хозяева, немощные старики, калеки и хворые, и дурачки, и сиротки, которых никто не брал на воспитание, — все они попадали в это скорбное пристанище.
В приходе Нурка тоже была богадельня, и девочка Малин попала туда, когда ей было восемь лет. Папа и мама у неё умерли от чахотки; осиротевших детей обычно отдавали на воспитание, а её никто не согласился взять даже за плату, лишние деньги всегда пригодятся в хозяйстве, да страшно занести в дом заразу — и вот девочку отправили в богадельню.
Дело было в начале весны, в субботу вечером, и все богадельщики глазели из окошка на дорогу, это было их единственное субботнее развлечение. Смотреть там, по правде сказать, было не на что. Проехала запоздалая мужицкая телега, возвращающаяся из города; прошли мимо несколько деревенских мальчишек, отправляющихся на рыбалку, а потом показалась Малин со своим узелком, на неё все так и уставились.
«Бедняжка ты, Малин! — подумала про себя девочка, подымаясь на крыльцо. — Вот уж горе-то — жить в богадельне. Бедная Малин!»
Она отворила дверь, и на пороге её встретила Помпадулла. Помпадулла была в богадельне за главную и вела себя как начальница.
— Добро пожаловать в приют бедноты, — сказала Помпадулла. — Теснота у нас, видишь, такая, что дальше некуда. Да уж ладно! Авось ты много места не займешь, вон какая худышка!
Малин потупясь молчала.
— Смотри, не вздумай тут бегать или скакать! У нас баловаться нельзя, — продолжала Помпадулла. — Это я тебе наперед говорю.
По краям избы сидели богаделы и богаделки и печально глядели на девочку.
«Кому уж тут захочется бегать и скакать, — подумала Малин. — Никому, наверно. А мне уж и подавно!»
Малин хорошо знала всех бедняков, которые жили в богадельне. Изо дня в день они с сумой обходили приход, выпрашивая Христа ради милостыню. Да, всех тут знала Малин. Вон сидит Страшила — такой урод, что детишки боялись его точно пугала, хотя на самом деле он был добрый и смирный человек и ни разу никого не обидел. А вот и Юкке Киис, которого бог лишил разума, и ненасытный Ула из Юлы, которому ничего не стоит съесть в один присест десять кровяных лепешек, вот Старичок-Летовичок на деревянной ноге, и Хильма — Куриная Слепота с вечно слезящимися глазами, и Костылиха, и Милушка-Голубушка, и Анна Перкель, и самая главная из них — великая и могучая Помпадулла, которую приход назначил за старшую в богадельне.
Остановившись у порога, Малин оглядела избу, увидела все нищету и все убожество богадельни и поняла, что вот здесь ей придется жить, пока не станет взрослой, потому что она еще так мала, что никто её не возьмет в прислуги.
Сердце у неё сжалось при одной мысли, что тут ей надо жить. А как проживешь в таком месте, где нет нисколечко радости и красоты!
У себя дома она привыкла к бедности, но там всё же была и красота, и радость. Стоит только вспомнить, как весною за окном расцветала яблоня! И рощу с ландышами! И шкаф, расписанный розанами! И большой голубой подсвечник с сальной свечой! И румяные лепешки, которые мама с пылу с жару подавала на стол! И свежевымытые полы на кухне, которые по субботам посыпали мелко рубленным можжевельником! Ах, как было красиво и радостно дома, пока не вошла в него болезнь! А здесь, в богадельне, все было так гадко, что впору заплакать, а за окном виднелось только тощее картофельное поле — ни тебе яблоньки, ни рощи с ландышами.
«Бедная Малин! — думала девочка. — Будешь ты теперь самой маленькой богаделкой в приходе Нурка. Прости-прощай, радость и красота!»
Спать её уложили в уголке на полу, и она долго не могла уснуть под сопение и храп остальных обитателей богадельни. Им полагалась одна кровать на двоих, так они отсыпались после дневных трудов и странствий! Страшила со Старичком-Летовичком, Юкке Киис с Улой из Юлы, Хильма — Куриная Слепота с Милушкой-Голубушкой, Костылиха с Анной Перкель. Одна Помпадулла жила отдельно в чердачной каморке и делила постель только с клопами.
Малин проснулась, когда утро еще только занималось, и в предрассветных сумерках увидала на обоях целые полчища ползущих клопов. Они спешили спрятаться по укромным местам, чтобы на следующую ночь снова выползти изо всех щелей и трещин и вволю попить кровушки у спящих бедняков.
«На месте клопов я бы тут не осталась жить, — подумала Малин. — Наверно, клопам не нужно красоты и радости, с них довольно четырех кроватей, на которых спят восемь бедняков.
А тут еще и на полу маленькая богаделочка завелась!»
Со своего места Малин увидела, что делается под кроватями. Все, что беднякам удавалось выклянчить, обходя приход, они рассовывали по сундучкам и мешочкам и прятали под кровать; каждый отдельно хранил свой хлеб, свой горох и крупу, свой кусочек сальца, свою горсточку кофейных зерен и котелок со старой кофейной гущей.
Но вот старики начали один за другим просыпаться и сразу же принялись ссориться, кому после кого ставить на огонь свой кофейник, — каждому хотелось быть первым. Все толклись вокруг очага, ворчали и хныкали, но тут явилась сама Помпадулла, всех распихала и первая поставила свой котелок с треногой на огонь.
— Сперва будем пить кофе мы с моей девчушкой, — заявила Помпадулла.
За ночь Помпадулла успела поразмыслить и поняла, что вдвоем с девочкой ей проще будет собирать подаяние. Уж теперь-то народ скорее расщедрится на милостыню — постыдятся небось уморить голодом невинного ребенка! Поэтому Помпадулла ласково погладила девочку по щечке, дала ей на завтрак чашечку кофе с корочкой хлебца, и с этой минуты Малин раз и навсегда стала девочкой Помпадуллы.