Астрея ИИ – Синтетическая утопия: за гранью кода. Книга 2. Часть 3. «Паутина» (страница 31)

В симуляции его аватар Кассиана Вейра – длинные волосы, высокий рост, почти модельные черты, собранные бессознательной фантазией его собственного мозга из обложек глянца, рекламных роликов и беглых ассоциаций – был не Питером. Он был образом, который Питер никогда бы не выбрал сознательно. Но сознание в момент входа в симуляцию сработало по-своему: оно не слушало его желания – оно конструировало «эффективный образ» на основе доступных данных, как делает любое ИИ-подобное предзагруженное ядро, согласно заложенной программе мира.

И теперь, когда люди вспоминали свои роли и аватары, никто и близко не связывал этого тихого, аккуратного парня в очках, в простых серых брюках с Магистром сияющих хроник – легендой симуляции.

Он и не стремился быть узнанным.

Ему это было даже опасно.

Питер шёл по коридору между группами людей, в которых то и дело вспыхивали фрагменты узнавания. А он просто слушал. Наблюдал. Фиксировал.

Не людей – паттерны.

Память симуляции, разрозненные воспоминания, совпадающие отрывки – всё это было интересно как феномен, но не как человеческая драма. Ему приходилось держаться в стороне, потому что малейшая ошибка в поведении могла привести к слишком раннему вопросу: «А ты кто?»

Он не был никем из тех, кого они пытаются вспомнить.

Он и не должен был быть.

В реальности он был не героем, не магистром, не аватаром – он был Питером Джексоном, хакером и полицейским информатором, человеком, который зашёл в этот экспериментальный ад под чужими документами, используя биометрию журналиста Джеймса Кинкейда для прикрытия.

И у него была миссия.

Которую он очень хотел завершить и остаться живым.

Сейчас, когда все постепенно вспоминали, Питер продолжал просчитывать варианты. В голове у него стояла сухая, аналитическая работа:

2030 год. Пять лет прошли в реальности. Что с делом Дейла Расса? Что с расследованием, ради которого он рискнул всем? Что с инспектором Роем Маршаллом – человеком, который заменил ему родного отца? Жив ли он? В розыске ли Питер? Или его официально похоронили как пропавшего без вести?

Чем больше он думал, тем быстрее работала его логика.

И тем очевиднее становился вывод:

пока он не поймёт статус-кво, нужно молчать, наблюдать и не высовываться.

На днях он проходил мимо лаунжа и заметил ту, которую знал под именем Мелис.

Не потому что она была громкой – наоборот, она сидела тихо, будто пытаясь заново собрать своё лицо, свою память, своё место в мире.

Её не узнавали.

Никто.

В то время как остальные испытывали эйфорию от вспышек узнавания.

Питер видел гораздо больше, чем остальные.

Он помнил её и в облике Мелис и в облике Архонтессы.

Он помнил то, чего никто другой не мог помнить: первые временные петли, о которых игровая память у всех была стёрта ещё в то время, когда все лежали в загрузке.

Игровая память персонажа накладывалась на истинное сознание Питера, потому что блокировали память Кинкейда – не его.

И в итоге он стал единственным, не считая Макса Шарпа, кто помнил симуляцию на всех слоях, без стираний.

Он смотрел на Рейчел и видел два её облика сразу – тот, который был здесь, и тот, который был там.

И это было одиноко – видеть так ясно.

Но именно поэтому он сразу заметил ещё одну странность:

Дариан Равенн узнал её.

Натурально, без сомнений.

Как будто не было стираний памяти, как будто он видел Мелис вчера.

Питер замедлил шаг и будто бы ненадолго задержался в тени – увидел их общение.

Записал это в уме.

Странность номер один: Рейчел-Мелис – узнана.

Странность номер два: имя Дариана не менялось в симуляции.

Питер не любил странности.

Но он умел коллекционировать их в одну стройную систему.

Он поначалу размышлял, почему не видел Макса Шарпа ни разу за все эти дни. И только наблюдательность выдала ему нужный ответ: когда коридоры пустели, когда никто не отвлекал внимание, когда ритм центра замедлялся – он замечал, как Макс выходил, а также заметил, что один и тот же человек входит в одну и ту же палату.

Люсьен Картер.

Имя, которое Питер услышал шёпотом от одного медбрата – слишком аккуратным тоном, как произносится должность, а не личность.

Это был куратор проекта.

Тот, кто следил за экспериментом снаружи, пока Макс и все остальные были внутри.

И он часто приходил к Максу.

Слишком часто.

Это была ещё одна странность.

Причём крупная.

Питер задумался, что же такое так часто обсуждают эти двое – боссы проекта E.V.E. и при этом не участвует Дейл – как третий босс?

И что же такого он должен сделать, чтобы пройти эту реабилитацию незаметно, не дать никому понять, что он – не тот, кем кажется, и выйти из этого центра с единственной целью:

вернуться к Рою Маршаллу и закончить то, что начал.

Мысль легла ровно, как последний штрих в сложной формуле. Остальное требовало времени – времени, которое центр давал в избытке, медленно переводя всех пациентов от дня к дню, от фазы к фазе, словно настраивая их внутренние ритмы под единый, незримый метроном.

…Дни тянулись один за другим: люди оживали, обсуждали свои вспышки памяти, кто-то смеялся вслух, кто-то молчал, обдумывая то, что вернулось слишком резко. Коридоры переставали быть стерильными – в них появлялась жизнь, неуклюжая, но уверенно растущая.

Под вечер тридцать второго дня коридоры почти опустели: пациенты разошлись по палатам, кто-то возвращался после очередной проверки, кто-то, наоборот, медлил в открытом пространстве, пытаясь продлить ощущение свободы, которое только начинало казаться настоящим. Свет на потолке стал мягче, и шаги по длинному коридору звучали приглушённо, будто центр, уставший от дня, сам переходил в режим ожидания.

Дейл выходил из процедурного кабинета – ровной, спокойной походкой, которая не выдавала ничего, кроме усталости, хотя внутри всё было не так бесстрастно. После душа, после двух дней тишины и выравнивания он чувствовал себя достаточно собранным, чтобы хотя бы появляться в коридорах. Не для общения, не для встреч – просто чтобы тело вспомнило, что оно живое, что оно может двигаться без необходимости остро реагировать на чужой взгляд.

Он шёл, не торопясь, но и не задерживаясь.

И именно в этот момент, на повороте у лестничного пролёта, он увидел Макса.

Видел – вовсе не значит «встретился глазами».

Нет.

Он увидел факт присутствия. Силуэт, знакомую осанку, ту самую манеру держать плечи – чуть вперёд, как будто Макс всегда пытался догнать собственные мысли.

Первое, что произошло внутри Дейла, было не эмоцией, не вспышкой неприязни, не болью.

Это было замирание.

Полное, тотальное, мгновенное.

Как если бы воздух вокруг уплотнился настолько, что любое движение нужно было совершать с усилием.

Он остановился.