Астра Вранеш – Белый шторм (страница 2)

Сразу после завтрака доктор Зельц собрала новых пациентов в небольшом кабинете для ознакомительной беседы. Кроме Власа их оказалось всего трое: пожилой мужчина, который почти все время молчал, полноватая женщина средних лет с тревожным взглядом и молодой парень в круглых очках, постоянно поправлявший рукава свитера. Главврач говорила спокойно и без привычной для многих врачей снисходительности, подробно объясняя распорядок дня, правила прогулок и возможности, которыми могли пользоваться пациенты во время лечения. На острове работали библиотека, мастерская, спортивный зал и даже небольшая оранжерея, где выращивали зелень для кухни, а покидать территорию клиники разрешалось свободно, если соблюдать обозначенные маршруты и возвращаться до вечерней проверки. Закончив объяснения, она предложила каждому коротко рассказать о себе, и Влас без особого желания повторил уже десятки раз произнесенную за последние месяцы историю: преподаватель биологии, временный отпуск, лечение после тяжелой утраты. Никто не задавал лишних вопросов, и он был благодарен за это гораздо больше, чем ожидал.

Молодого человека звали Виктором, хотя почти сразу выяснилось, что он предпочитает, когда его называют просто Витей. На вид ему было не больше двадцати пяти лет, говорил он быстро, с явным смущением, постоянно переплетая пальцы и украдкой касаясь большим пальцем каждого сустава на другой руке, словно проверял их расположение. Уже через несколько минут беседы Влас заметил еще одну особенность: выходя из кабинета, Витя считал шаги почти беззвучным шепотом, а перед тем как открыть дверь, трижды коснулся дверной ручки одинаковыми движениями. Биолог невольно отметил про себя эти повторяющиеся действия, но тут же заставил себя не превращать обычное наблюдение в профессиональный интерес. Он приехал сюда не как учитель, не как исследователь человеческого поведения и уж точно не как врач, а как человек, которому самому требовалась помощь.

После обеда Влас решил воспользоваться разрешением на прогулку и вышел во внутренний двор. Снег, начавшийся еще накануне вечером, почти прекратился, оставив после себя тонкий слой белой крупы, сквозь которую местами просматривался старый камень монастырской мостовой. Несколько пациентов медленно прогуливались по дорожкам, кто-то сидел на скамейках, закутавшись в пледы, а двое мужчин играли в шахматы под навесом, не обращая внимания на холодный ветер. Территория клиники оказалась неожиданно большой: за главным корпусом начинался парк с высокими елями, дальше виднелись хозяйственные здания и длинный корпус бывших монастырских келий, теперь приспособленных под административные помещения. Влас медленно шел по дорожке, ощущая, как после нескольких недель почти полной неподвижности тело постепенно вспоминает привычный ритм ходьбы, и впервые за долгое время поймал себя на мысли, что окружающий мир снова начинает существовать независимо от его собственного горя.

Именно в парке он впервые заметил пожилого мужчину с густыми седыми волосами и прямой, почти военной осанкой, который сидел на скамейке с раскрытой книгой, хотя, судя по тому, что страницы уже успело припорошить снегом, давно перестал читать. Старик поднял взгляд, когда Влас проходил мимо, внимательно посмотрел на него и неожиданно спросил, не он ли вчера прибыл с материка. Получив утвердительный ответ, незнакомец кивнул, будто подтвердил какую-то собственную догадку, после чего представился Лаврентием Лёвиным и без всякой паузы поинтересовался, правда ли, что Влас преподает биологию. Вопрос показался неожиданным, однако ничего странного в нем не было: во время утреннего знакомства каждый называл свою профессию, а новости в небольшом коллективе распространялись быстро. Они обменялись несколькими ничего не значащими фразами о погоде, о ранней зиме и о том, что снег в этом году пришел почти на две недели раньше обычного, после чего Лёвин неожиданно замолчал и снова уставился в раскрытую книгу, словно совершенно потерял интерес к разговору.

Влас уже собирался идти дальше, когда услышал за спиной спокойный голос старика, прозвучавший так, будто предыдущая пауза вовсе не существовала.

— Вы ведь биолог, значит, должны понимать, что некоторые организмы живут слишком долго для нашего представления о времени, — произнес Лёвин, продолжая смотреть не на собеседника, а куда-то поверх деревьев.

Влас остановился скорее из вежливости, чем из любопытства, однако продолжения не последовало. Старик лишь медленно закрыл книгу, стряхнул со страниц снег и, коротко кивнув на прощание, направился к главному корпусу, оставив после себя ощущение недоговоренности, которое казалось гораздо страннее самой фразы. Биолог несколько секунд смотрел ему вслед, затем невольно усмехнулся собственным мыслям и решил, что в психиатрической клинике подобные разговоры неизбежны, а искать в них скрытый смысл было бы по меньшей мере нелогично.

Вечером, уже вернувшись в палату, Влас открыл чистую тетрадь, купленную еще в Петербурге по совету психотерапевта, и сделал первую запись, ограничившись несколькими короткими абзацами о дороге, клинике и первых впечатлениях. Он писал медленно, тщательно подбирая слова, потому что давно заметил: когда мысли оказываются на бумаге, они перестают бесконечно повторяться в голове и становятся немного легче. Последней строкой он записал имя пожилого пациента, с которым познакомился днем, добавив рядом короткую пометку: «бывший ученый или преподаватель, производит впечатление образованного человека, но склонен к странным философским рассуждениям». Закрыв тетрадь, Влас погасил настольную лампу и подошел к окну, где снег снова начинал медленно кружиться в свете фонарей. Внизу санитар в темной куртке неторопливо пересекал двор, направляясь к служебному корпусу, и уже через несколько секунд его силуэт растворился за углом здания, а вместе с ним исчез и последний признак какого-либо движения на почти безлюдной территории клиники.

Глава 3. Остров

За последующие несколько дней жизнь в клинике приобрела размеренный ритм, который почти незаметно вытеснил дорожную усталость и ощущение чужого места. Подъем, завтрак, консультации, прогулки, чтение, обед, вечерние занятия и обязательный отбой складывались в последовательность, настолько предсказуемую, что Влас уже на четвертый день перестал смотреть на часы, заранее угадывая, когда в коридоре прозвенит звонок или откроется дверь процедурного кабинета. Его состояние действительно начинало понемногу выравниваться, хотя тоска никуда не исчезла, лишь стала менее острой, словно притупилась от постоянного повторения одних и тех же мыслей. Иногда он ловил себя на том, что может целый час думать о книге, которую читает, или о зимующих птицах, слетавшихся к кормушкам во дворе, и только потом вспоминал, что еще совсем недавно подобная способность сосредоточиться казалась недостижимой. Это были небольшие перемены, почти незаметные со стороны, но именно они впервые позволили ему поверить, что поездка на остров, возможно, действительно окажется полезной.

Пациентов в клинике было немного, и постепенно лица перестали оставаться безымянными. За столом неподалеку почти всегда сидела женщина лет сорока с короткими темными волосами, которую звали Таисией; она редко вступала в разговоры, отвечала односложно и большую часть свободного времени проводила у окна библиотеки, где могла неподвижно просидеть несколько часов подряд с закрытой книгой на коленях. Никто не пытался навязывать ей общество, а персонал относился к ее молчанию как к чему-то привычному, и Влас решил не проявлять излишнего любопытства, хотя несколько раз замечал, что взгляд Таисии задерживается на людях чуть дольше обычного, словно она внимательно изучает их лица. Витя, напротив, оказался человеком разговорчивым, стоило только привыкнуть к его своеобразной манере общения. Он увлекался программированием, любил научную фантастику и мог неожиданно перескочить с обсуждения компьютерных игр на устройство нервной системы головоногих моллюсков, если разговор случайно касался биологии, но почти каждая его мысль сопровождалась каким-нибудь повторяющимся движением: он считал ступени лестницы, касался дверных косяков, несколько раз проверял, ровно ли поставлена чашка, прежде чем сделать первый глоток чая.

Самым странным человеком оставался Лаврентий Лёвин. Он не производил впечатления растерянного или потерявшего связь с действительностью пациента, напротив, его речь отличалась удивительной ясностью, а память казалась почти безупречной. Иногда старик мог без запинки цитировать научные статьи двадцатилетней давности, вспоминать фамилии исследователей или рассказывать о давно забытых экспедициях так подробно, будто все произошло вчера. Однако временами в его рассказах появлялись темы, которые невозможно было отделить от болезненных фантазий, и тогда разговор внезапно становился бессвязным, хотя сам Лёвин этого совершенно не замечал. Именно поэтому Влас по-прежнему относился к нему с осторожной симпатией, стараясь отделять очевидную эрудицию от того, что считал проявлениями психического расстройства.

В один из дней Лёвин неожиданно подсел к нему во время обеда, аккуратно поставил поднос напротив и некоторое время молча ел, словно вообще не собирался начинать разговор. Только когда большинство пациентов уже разошлось, старик поднял голову и неожиданно спросил, нравится ли Власу остров. Вопрос показался настолько обычным, что тот ответил без раздумий, заметив, что место красивое, хотя несколько непривычно жить в полной изоляции от большого города. Лёвин кивнул, медленно размешивая ложкой давно остывший чай, и произнес, что люди всегда ошибаются, когда считают острова изолированными. По его словам, настоящая изоляция возникает не из-за воды, а тогда, когда человек начинает думать, будто вокруг него ничего нет, кроме привычного мира. После этих слов старик снова замолчал, будто сказал все, что хотел, и лишь пожелал приятного дня, прежде чем подняться из-за стола.