Ассоль Волё – Она – Другая: непрозрачная реальность (страница 3)

В очередной раз убеждаюсь, что страдания после утраты (мнимой) – лишь проявления эгоизма, зависимости и частичной утраты материи. Материи собственного себя. Говоря грубо – беспрепятственного удовлетворения своих потребностей.

Что я могла бы сказать или сделать для тебя… Многое. Жалею ли я о несовершенном? Не знаю. Скорее, нет. В этом нет смысла.

Смысл заключается в том, что человеческая душа (сущность – для атеистов), будь она на Мариаме или на Земле, не ограничена телом. Я поняла это только теперь, когда тебя убили. Душа везде, и нет её границ. Тело даётся человеку для воплощения, не более. И тогда всплывает наш союзник, враг, повелитель – мозг. Он понимает, что у него есть только наше тело, которое вполне конечно, и зачастую начинает управлять нами. Мы этому подчиняемся. Потому что удобно. Потому что мало кто отделяет мозг от своей души, сознания. Мозг считают главным. Но нельзя позволять ему занимать эту позицию. Он должен быть собакой: его нужно любить, но контролировать, побуждать выполнять приказы. Я – есть единственное главное в себе. Он – датчик сенсорной информации. Не суть, не мысль, не душа.

Я не знаю, как поставить логическую точку. И нужна ли она. Просто хочу сказать, что мой мозг всячески пытается доказать мне, что тебя больше нет. Но я знаю, что это обман. Блеф. Однажды мы встретимся.

Потому что ты есть.

16. 06. 2020.

По периметру

Она прокралась из-за кулис квартиры в сумерках, облокачиваясь на стены, чтобы перенести груз давящего тела и не скрипеть полом, обошла свободное пространство комнаты по периметру, запустила руку в распущенные волосы и рывком выдернула десяток, как будто это были сорняки, чтобы не дотронуться частью головы. Она не хотела, чтобы что-то Ее касалось. Только сама могла упираться в холодный бетон. Потому что надо. Так, продвигаясь широкими шагами и резкими вздрагиваниями, Она раздула в себе рваное дыхание, которое час от часу стремилось утихнуть. И, в очередной раз вдохнув несдержанно и оттого слишком глубоко, Она услышала, как пискнул под только занесенной над ним пяткой пол. Она зажмурилась и замерла, перестав дышать.

Она остерегалась внезапных звуков, особенно тех, что в дальнейшем стремились повторяться. Они замыкали круги, из которых и так сложно было выбраться. Они сосредотачивали на себе и затемняли то важное, что должно было остаться на свету. Они пробуждали нечто внутри. Что – сказать Ей было сложно, но Она ясно осознавала "это" чуждым. Понимала, что это не Ее чувство, что Она его не принимает, но оно гораздо сильнее, сильнее настолько, что нет смысла пытаться противостоять.

Ее рука вздрогнула. Она открыла глаза и как будто снова стала реальной, почувствовала тело, начавшее дрожать и стремившееся согреться. А может, оно преследовало другие цели: хотело напомнить, что оно существует и все еще принадлежит Ей. Она его не хотела, не воспринимала, не чувствовала. Она окрашивала его в солнце и так выражала любовь.

Выкинув тяжелые мысли, чтобы облегчить голову, Она сделала еще один нерешительный шаг. Тишина обняла в ответ. Еще несколько шагов привели Ее к концу комнаты. Стена уперлась в ключицы. Ключицы вывернулись в плечи. Ей было так комфортно и привычно красться вдоль, что Она не подумала о том, что нужно развернуться. К тому же, пространство головы нельзя было заполнять. И теперь, столкнувшись с тем, что не удавалось преодолеть просто дыша, Она на некоторое время растерялась, остановилась и посмотрела вверх. Она всегда искала небо. А его не оказалось. Сожаление пробежалось под кожей, стремясь вылезти через глаза. Звуки не появились. Воодушевленная, Она резко развернула корпус и одним прыжком преодолела расстояние, отделяющее Ее от окна.

Она услышала мелодию. Мелодию света и воды, Луны и дождя. Они слились воедино и проникли в Ее сознание в первую секунду. Она протянула руки вперед, под блеклое сияние, разрываемое  ветром, и начала перебирать пальцами, подобно тому, как играют на арфе. Звук ожил.

Она потеряла в себе чувство страха, нерешительности и тревоги. Они куда-то испарились, улетучились, пропали. Она забыла ощущение холодного пола и стен на своей коже, забыла свой мучительно долгий путь по периметру. Все, что осталось вокруг – космос. Не давящий, не безграничный, в котором легко потерять себя, а тот, в котором можно продолжать быть. Вокруг – было в окне. А Она по-прежнему дрожала, и было самой Ей неясно: от холода или от предстоящего осознания.

Комната внезапно сузилась и запульсировала. Она представила себя находящейся в чьем-то желудке. В своем. Она не хотела быть жертвой. Пол начал кусать за ноги, а трещины на подоконнике прикусили пальцы. Она с опаской отдернула только одну руку, боясь отступить назад и быть впитанной оживившимся организмом. Время вдруг стало сворачиваться неимоверно быстро, настолько молниеносно, что хрустнули межпозвоночные диски, на которые легла вся тяжесть обрушившихся лет.

Она поняла, что шла за этим и что хочет продолжать. Назад пути не было. Впереди – космос.

Закрыв глаза, Она ощутила себя водой. Бессмысленно было отговаривать Ее уйти насовсем. Навсегда жизнь не сможет.

26. 01. 2021.

Инфаркт

И я попросила отдать мне сердце. Бесполезное, забытое, недоступное взгляду эстета. Небьющееся, когда никто не подслушивает. Обычный комок мышц и крови. Сердце, которое ничего не чувствует и не понимает. Я как будто видела его сквозь надломленную окольцовку ребер, когда вороны становились единственным отсутствием цвета в снегах.

Тогда я знала, что так и должно быть, что это стереотипно и оттого еще более нормально. Что иное сердце, взятое у первого или сотого попавшегося, не подойдет. То сердце, в том времени, запускаемое тем дыханием, было самым лучшим – еще не воплощенным, нетронутым и поэтому с идеальными пропорциями. Тогда я лишь на несколько секунд позволила себе задержать на нем взгляд. Было ощущение, что я совершаю нечто неправильное и постыдное. Развратное в некотором роде. Что должно было осуждаться. Но вокруг никого не было, только вороны. Они не осуждали. Крошились по веткам, смотрели на меня блестящими глазами, сжимались, когда хлопья снега попадали им на голову. Возможно, именно из-за того, что мозг их вовремя охлаждался, в ум не закрадывалась такая глупость как осуждение.

Тогда я поняла, что рано или поздно сердце придётся изъять. Добровольно или по принуждению. Очевидно, поэтому я почувствовала сдавленность и вину. Я не могла откладывать: все уже случилось, и потому было неизбежно. Можно было лишь сгладить края, притупить ощущения, бесконечно прокручивая в мыслях тот самый момент.

Он наступил. Наступил на меня и раздавил. Еще ничто не унижало меня так сильно, как это. Как эта просьба. Глупо называть просьбой – приказ. Сердце мне нужно было. Изъять. Как краденное и нелегальное. И я попросила.

Она не смутилась, не осела по стене, не удивилась. Она легким движением коснулась пульсирующей вены на шее и закрыла глаза. Потом улыбнулась одними краешками губ и спросила: "Зачем?" Я стушевалась: такой вопрос был для меня неожиданностью, я его не предусматривала. Понадобилось десяток вдохов, чтобы прийти в себя. Замерев с опаской быть разоблаченной, не поднимая глаз, я ответила: "Чтобы не случился инфаркт".

03. 02. 2021.

Одеяло

Еще вчера я наблюдала зарождение Вселенной, а уже сегодня…

"Насильственное удушение мягким предметом, смерть наступила в результате асфиксии," – могли бы написать в заключении после той ночи. Эта надпись стала бы последним лозунгом меня, таким некрасивым, необразным и безосновательным. Не обнаружив следов взлома и отпечатков, криминалисты ломали бы головы, тщетно пытаясь угадать, что произошло. Они сразу поняли бы, что это не самоубийство, потому что задушить себя невозможно. Они не нашли бы записку и расспрашивали бы соседей, надеясь обнаружить невольных свидетелей. Через пару месяцев папку с моим делом отложили бы в архив ввиду невозможности установления личности виновного.

А я просто хотела спать. Как обычно посмотрев в окно и бессмысленно постояв в центре комнаты, попыталась лечь. Одеяло внезапно схватило меня и углами стало душить. Сначала я бездействовала, не осознавая происходящее, а потом интуитивно начала сопротивляться. У одеяла было преимущество: оно могло извиваться как угодно и подползать под шею, заключая меня в крепкие объятия. Оно заставило меня его ненавидеть. Что я могла поделать, когда мне не оставили выбора? Мы слились в единый комок двигающегося. Кровати оказалось мало. И вот мы начали кататься по полу. Я – сине-красная и хрипящая, – и оно – белое и мягкое…

Воздух переставал поступать. Я поняла, что не смогу закричать и придется спасать себя самой. Перевернувшись несколько раз, я оказалась сверху и рывком попыталась отстранить одеяло, выпрямив руки вперед и прижав их к полу. Одеяло ослабило хватку, я подумала, что это победа. Но стоило мне сделать пару рваных глотков, как оно, согнувшись пополам, придавило меня со спины другой частью. Этого нападения я не ожидала. В следующие мгновения вокруг царил мрак, потому что разъяренное одеяло в отместку мне обмотало всю голову собой, липким, как паутина. Я не упустила момент и укусила его изо всех сил, после чего почувствовала, как оно выгнулось в обратную сторону и дернулось, отстранившись от лица. Воспользовавшись удачным моментом, я оценила обстановку и заметила, что мы переместились к столу. Я не знала, что делать, но было слишком позорно и бесславно – умереть вот так. Я дала себе несколько долей секунд, чтобы расслабиться и отстраниться от мыслей, а затем стала осматриваться в поисках того, что могло спасти. Мой взгляд упал на ножницы, которые стояли на краю стола, в органайзере. Это был шанс. Возможность. Пытаться встать было ужасной идеей, потому что тогда мне пришлось бы опереться руками, отпустив одеяло, которое я продолжала отстранять при первой возможности, позволяя себе улавливать крошечные молекулы кислорода. Перекатившись вновь, мы ударились о стол. Одеяло отползло в сторону в момент соприкосновения, чтобы моя боль ощущалась острее. Но действие его было непродуманным: стол зашатался, и органайзер упал. Ножницы оказались прямо около моих ног. Собрав последние силы, я, изогнувшись, подтолкнула их и схватила.