Аслак Нуре – Морское кладбище (страница 69)
Глава 38. Единовременная сумма, не облагаемая налогом
Погода прекрасная, Сверре стал в дверях главного дома, встречая бергенскую делегацию. Ханс Фалк щеголеватой походкой направлялся к главному дому, со своей подругой, малышом Пером в переноске и тремя взрослыми детьми.
При виде Марты у Сверре, как всегда, кольнуло в груди, а она расцеловала его в обе щеки. Он почуял ее запах.
– Рада видеть тебя, Сверре, – сказала она, несколько официально, явно из-за русского и детей, которых притащила с собой.
Иван нес одного сынишку на закорках и приветствовал Сверре железным рукопожатием и непроницаемым выражением лица. Подошла Андреа, устремилась прямо к Марте и демонстративно чмокнула ее в губы.
– Потрясающе выглядишь, Марта. Лучше, чем когда-либо, честно.
– Попробуй родить парочку детишек, Андреа, – прокартавила Марта. – Вопреки всем разговорам выглядишь тогда привлекательней.
Старший сын Ханса, Кристиан, по профессии экономист, по характеру большой зануда, любитель активного отдыха, примерно в годах Сверре, прибыл с симпатичной женой и двумя бойкими детишками. Младший его брат, тридцатилетний Эрик, наоборот, любил бродячую жизнь и не брезговал наркотой, глаза у него были испуганные, в красных прожилках, а сам он полнотелый, опухший от антидепрессантов. Сыновей Ханс завел от некой репортерши, с которой жил некоторое время в восьмидесятые. Улав твердил, что в Эрике Фалке «много от Пера и от Харриет». И что он «слабой конституции», вообще свойственной бергенской ветви, из-за чего воспитательная манера Ханса, вечно отсутствующего отца, сказалась на Эрике особенно плохо.
– Я слыхал, ты опять собираешься в Афганистан, Сверре, – сказал Ханс, положив руку ему на плечо.
– Только что вернулся со сборов.
Ханс покачал головой.
– Когда только политики поймут, что оккупация этой страны никогда не доводила до добра?
– Я солдат, а не политик, – сказал Сверре. Он старался избегать дядиных тирад.
– Нет, – Ханс пристально посмотрел на него. – Ты оккупант. А я своими глазами видел, что там происходит с оккупантами. В восемьдесят пятом, когда моджахеды начали сбивать советские вертолеты…
– …переносными ракетными комплексами «Стингер», которые им поставляли США, полагая, что моджахеды – их надежный союзник в борьбе против коммунизма, но на самом деле этот союзник заложил основы «Аль-Каиды», – докончила Андреа. Все стоявшие вокруг заулыбались. – Ты уже сто раз рассказывал эту историю, дядя Ханс.
– Да, – серьезно отозвался он. – И буду рассказывать, пока кто-то наконец не услышит.
– Давайте лучше насладимся здешними наследственными свободой и благополучием, а? – Андреа посмотрела на Ханса. – Мы же самые богатые и самые свободные люди на свете!
В каминной подали устриц, фуа-гра и шампанское «Поль Роже» – хоть залейся. По-прежнему стояло тепло, и многие вышли на мощенную плитами террасу. Дети сновали по коридорам и по лужайке. Сверре заметил, что непринужденная атмосфера таит в себе подспудное напряжение. Он извинился и пошел в туалет, а когда вышел, услыхал за спиной голос:
– Сверре?
Марта. До чего же красивая, подумал он, золотые волосы, темные у корней, волной падали на плечи, скулы высокие, глаза голубые, а над ними темные дуги бровей. И запах, ее запах, точно такой, как раньше, нет, его надо запретить законом.
– Ты звонил мне, – строго сказала она. – Еще раз прошу: не звони.
– Я звонил по поводу Вериного наследства.
Она с интересом посмотрела на него.
– А что с ним?
– Пойдем, – сказал Сверре.
По широкой лестнице они поднялись в холл, в библиотеку на втором этаже. Марта села в кресло рококо, положила ногу на ногу. Слегка трясущимися руками Сверре открыл шкаф, достал бутылку старого виски.
– Я не буду, – решительно отказалась Марта. – Рассказывай, чего ты хочешь.
– По правде говоря, вы вообще ничего не получите, – сказал он. – Продажа посторонним исключена, как вы знаете. Теоретически мы могли бы выкупить акции и заплатить компенсацию. Но он не хочет. Он хочет, чтобы вы остались в рамках семьи.
– Я все это знаю. Ты притащил меня сюда не затем, чтобы сообщить об этом.
Сверре набрал в грудь воздуху.
– Я предложил Саше и Андреа свой пакет в САГА. Они отказались. Поскольку же я скоро уезжаю в Афганистан, а это заставляет поразмыслить о важных вещах, я решил спросить, не заинтересует ли вас покупка. Поскольку речь идет о продаже прямым потомкам Большого Тура, ограничения не действуют. Если вы можете купить мой пакет, он ваш.
Марта кивнула на шкаф.
– Мне надо выпить.
Он налил.
– Я выясню, – сказала она. – В данный момент наличных у нас нет. Это ты прекрасно знаешь. Но, возможно, скоро все изменится. И тогда твое предложение вызовет интерес.
– Как же все может измениться?
– Когда найдется Верино завещание.
Сверре помолчал, склонил голову набок, чтобы убедиться, что никто не подслушивает.
– Завещание действительно пропало, насколько я знаю. А мне нужна гарантия.
– Продолжай.
– Если что случится, если отец полностью потеряет хватку и сойдет со сцены, я хочу знать, что могу выкупить свою долю в САГА назад, пусть даже я ее продал.
Марта посмотрела в прямоугольное поворотное зеркало, потом перевела взгляд на Сверре, печальный, сочувственный.
– Стало быть, речь о твоем отце.
– Нет, речь очень о многом.
– Например?
Он недовольно взглянул на нее и заметил, что обстановка для того, что он намеревался сказать, совершенно неподходящая. И все-таки выпалил:
– Хочу порадовать тебя. Ты всегда мне нравилась, Марта.
– Ты мне тоже, Сверре, – сказала она, положив руку ему на плечо, но какая-то нотка в ее голосе не дала ему почувствовать себя счастливым, даже наоборот. Он долго смотрел на нее; она допила виски.
– Ты его любишь? – в конце концов спросил он.
– Ты поэтому меня сюда притащил? – Марта повертела хрустальный стакан. – Все это никогда не было ничем таким, Сверре, а что ничем не было, давно миновало.
Марта наклонилась к нему, быстро поцеловала и вышла, закрыв за собой дверь.
Сверре неподвижно сидел в резном кресле, пока ее запах не улетучился. С террасы долетали оживленные разговоры и веселые детские голоса. Он встал, шаркающей походкой пошел к выходу, словно вдруг состарился. Словно из молодого многообещающего человека в один миг стал древним стариком, не изведав зрелости с ее своеобычной смесью карьерного роста и воспитания детей, словно нехватка женщин и славы была дырой, в которую утекали сила и энергия.
Когда он наконец заставил себя сойти вниз, народ уже садился за стол. Пришла и Саша, вместе с Мадсом и дочками. Зять вел нудный разговор с Кристианом Фалком о горных траверсах в Ютунхейме[102], Сверре хмуро кивнул им, прошел дальше. Улава не было видно. В столовой накрыли роскошный стол – красивая кружевная скатерть, цветы, сервиз цвета морской волны, блестящее серебро и высокие старинные канделябры. Большая люстра сверкала хрусталем.
Возле стола спал Джаз.
Внезапно гул голосов смолк, все повернулись к двери кухни. Там стоял Улав, подняв вверх ружье. «Какого черта отец затевает?» – подумал Сверре.
У всех буквально челюсть отвисла.
– Дорогие бергенцы! – сказал Улав. – Как всем нам известно, мы гордый род, несущий в себе все лучшее в Норвегии – традиции торговли вдоль нашего длинного побережья и управленческое наследие столицы. Порой это приводит к определенным разногласиям, но сегодня – день примирения.
– Со старым ружьем? – удивленно сказал Ханс.
– Это ружье марки «Перде», с соответствующим боекомплектом, найдено в маминых вещах на Обрыве. – Улав взглянул на Ханса. – Тур, мой отец, а твой дед, пользовался им, когда в тридцать пятом году вместе с группой английских лордов ездил в британскую Восточную Африку, охотился на антилоп и зебр. Иди сюда, Ханс.
Ханс закатил глаза, но встал, подошел к Улаву.
– Первоначально я думал подарить его Сверре, бесспорно лучшему стрелку в семье.
Остальные кивнули Сверре, который сидел за столом, смущенный и гордый.
– Но, с другой стороны, если вдуматься, винтовка попала к нам в семью в то время, когда Тур был женат на своей милой Харриет. Вот по этой причине и в знак нашей доброй воли я хочу вручить ее вам. Приклад гладкий, как бедро женщины…
– Папа, – вмешалась Андреа, – винтовка, может, и тридцать пятого года, но, будь добр, выбирай сравнения поновее!
– Ладно. – Он провел пальцами по прикладу. – Здесь выгравированы наш сокол и наш девиз: