Аслак Нуре – Морское кладбище (страница 59)

– Вот как? – сказал Улав скептически, но более благосклонно.

– Меня объявили непригодным к военной службе, а нелепое подозрение, что я будто бы перебежал к джихадистам, создает мне определенные проблемы в личной жизни, без которых я предпочел бы обойтись. Я хочу, чтобы все это признали недействительным.

– Люди меня переоценивают, это одно из моих главных качеств, – сказал Фалк. – Но я не могу пересмотреть решения ПСБ или армейской медслужбы и главного врача.

– Жаль, тогда нам больше не о чем говорить.

– Подождите. – Улав собрался с силами. – Пожалуй, я могу кой-кому позвонить.

– Хорошо. – Джонни разъединил связь.

Прошел в ворота Редерхёугена, направился к главному дому. Накануне вечером Саша нечаянно открыла ему последние подробности, необходимые для реализации плана.

С заднего фасада местность вокруг башни выглядела как самая обыкновенная стройплощадка, окруженная гальванизированным стальным забором с табличкой «Вход воспрещен». Джонни через него перепрыгнул.

В полумраке он разглядел под лесами строительное оборудование, бетономешалки, контейнеры с рейками и мусором. Приподняв снизу защитную завесу, проскользнул внутрь. Запах краски и опалубки усилился. Вдобавок здесь было темнее, он ненароком задел кем-то забытую бутылку, она покатилась и рухнула вниз с шумом, который показался ему просто оглушительным.

Черт. Джонни остановился. Прислушался. Вдали лаяла собака, с фьорда доносился ровный гул подвесного мотора. И всё. По лесам он вскарабкался наверх. Возле розетки остановился, посветил на красный карбункул и стеклянную мозаику вокруг. Посредине она была разбита. Осторожно ощупал раму. Нет, не сдвинешь.

Он взобрался на самый верх лесов и перемахнул через амбразуру. Глаза уже привыкли к темноте. На миг он замер – панорама просто головокружительная. Виден не только весь Редерхёуген – симметричные дорожки, темные рощицы, аудитория, прямая липовая аллея, обрыв, отвесно уходящий в иссиня-серое ночное море. И далеко-далеко полоска городских огней.

Дверь рабочие сняли, заменили фанерной времянкой. Открыв ее, Джонни очутился в башне. Винтовая лестница вела к розетке и дальше вниз. Вот он, ключ. То место, которое он видел на плане. Посредине помещения плотники пробили старую деревянную стену. Джонни глянул во мрак. Наклонился, нашел решетку воздушной шахты. Без труда снял ее, осторожно отставил в сторону. И ужом скользнул внутрь. Тесно, как в трубе торпедного аппарата подлодки. Шахта уходила вертикально вниз, пришлось изо всех сил упираться локтями и ногами в стены, чтобы не рухнуть в глубину, а это требовало огромного напряжения. Тяжело дыша, Джонни медленно продвигался вниз.

В метре под собой он заметил светлый контур. Ощупал стену. Пористый материал, вероятно, оригинальный потолок опустили. Джонни осторожно поставил ноги по обе стороны люка и поднял его.

Затем он спрыгнул на алый персидский ковер, поглотивший шум. Перекатился на бок и встал. Сигнализация у двери зловеще запищала. Он достал телефон и держал его у микрофона, воспроизводя голосовое сообщение:

– Улав Фалк.

Сигнализация смолкла. Джонни не шевелился.

– Сигнализация отключена, – наконец произнес механический женский голос.

Джонни перевел дух.

Кабинет был более современный и не такой крикливо-роскошный, как он думал. В одной половине доминировал старинный письменный стол. Предметы искусства современные. Сейф вмурован в стену, по бокам от него два шкафа, позади стола.

Саша обронила, что код сейфа такой же, как при Большом Туре, но это можно истолковать двояко. Во-первых, Улав мог по-прежнему использовать дату рождения старшего по тем временам сына, то есть Пера Фалка, в обратном порядке. Хотя нет, вряд ли. Традиция и современность, меняй, чтобы сохранить, скорее уж Улафова мантра такова. Стало быть, только принцип тот же, что и раньше. На сей раз это дата рождения Сверре Фалка, в обратном порядке. Джонни ее проверил и записал.

Девятое февраля 1980 года.

80 – 02–09. Он повернул верньер.

Сейф щелкнул и отперся. Джонни осторожно отворил тяжелую дверцу.

Опустившись на корточки, он увидел три широкие полки. Нашел маленький красный футляр, осторожно открыл – Крест с норвежским львом посередине, закрепленный в золоченом венке размером с кольцо для ключей и соединявший крест с трехцветной лентой. И наискось поверх красно-бело-лазоревого – меч.

Награда Тура Фалка.

Он бережно держал на ладони Боевой крест с мечом, и на миг его захлестнули воспоминания собственной жизни, связанные с этой наградой: генералы и король, парадный мундир, облегающий торс, – все это казалось таким далеким… хотя на самом деле нет.

Джонни опомнился. Он находился в чужом кабинете. Тихонько вернул крест в коробочку, закрыл крышку и поставил на прежнее место.

Рукопись лежала полкой ниже, в том же коричневом конверте с логотипом григовского издательства, куда Юхан положил ее в тот вечер. Джонни взвесил конверт в руке, он был вроде как поменьше первой части. Осторожно вынул пачку листов, положил вместо них в конверт первую часть, однако устоял перед искушением черкнуть несколько слов Улаву Фалку.

Выбравшись из кабинета через люк и продолжая двигаться тем же путем, каким пришел, он не мог отделаться от неприятного ощущения, что его обманули. Слишком уж легко все прошло.

Если что-то слишком хорошо, чтобы быть правдой, подумал он, обычно оно оказывается неправдой.

Саша допила вино и прошлась по комнатам привратницкого дома, мимо дубового стола и старинного сундука, легким шагом, как зверек, не оставляющий следов на снегу. Гардины тихонько колыхались. Она села на подоконник, закурила. «Вторая часть „Морского кладбища“ у меня, – написал он. – Я приду к тебе».

Во время последнего ланча Вера накрыла Сашины руки своими, испещренными старческой гречкой, и спросила, как у нее с любовью.

– В моей жизни много любви.

– А Мадс?

Она помедлила.

– Это тоже любовь, только другая. Я уже не в том возрасте, чтобы краснеть и нервничать.

– Чепуха. Сколько тебе сейчас? Тридцать три?

Саша кивнула. Ей было тридцать четыре.

– Поверь мне, – сказала Вера. – Вообще-то ты слишком молода. Еще не конец. Все только начинается.

По обыкновению, в ее метких формулировках была доля правды. Неправда, что зрелая страсть – всего лишь бледная день юношеской. Возможно, она даже сильнее, думала Саша. Она видела его повсюду, он сидел рядом с ней за столом, сидел с ней на подоконнике и курил.

Саша проверила телефон: никаких новых сообщений от Дж. Б., как он был обозначен. Она затушила сигарету и в этот миг услыхала шаги на другой стороне дома. Сердце екнуло, она почувствовала, как ее обдало жаром.

Когда в дверь постучали, она спрыгнула с подоконника, быстро окинула взглядом кухню и гостиную, все чисто, хотя и в некотором беспорядке. Спустилась по лестнице, поправила перед зеркалом волосы, разгладила рукав цветастой блузки.

– Иду, Джонни, – сказала она.

Стук повторился.

Она открыла входную дверь.

На пороге стоял Улав.

– Я не помешал, Александра?

– Господи, нет, конечно. Заходи, папа, – смущенно сказала она.

Не разуваясь, он прошелся по гостиной, будто что-то искал, хотя сам не знал, что именно.

– Угостишь бокальчиком вина? – спросил он.

Она налила бокал.

– В шестидесятые годы Вера пришла ко мне и старому Григу с сообщением, что хочет сменить издательство, – сказал Улав, прислонясь к кухонному столу. – Брикт Йенсен из «Гюльендаля» был наготове с новыми перспективами и деньгами. Вера расстраивалась, что ее книги больше не продаются, хотя и нравятся публике. Недовольство – нормальное состояние для писателя. Но смена издательства, сказал старина Григ, это тот же развод. В определенных обстоятельствах можно, конечно, на нем настоять, но по большому счету он только создает проблемы. Ведь речь идет фактически не о партнере, а о тебе самом. Старый Григ знал, о чем говорит.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Ты была в Бергене, – спокойно ответил Улав.

Она прямо-таки демонстративно достала из сумки сигарету и закурила.

– Не кури, – сказал он.

– Я ездила в Берген, чтобы покопаться в частном архиве «Ганзейской пароходной компании» за военные годы, – сказала она, выпустив дым из ноздрей. – Кстати, поиски ничего не дали. Документы исчезли, видимо, через несколько дней после того, как бабушкину книгу конфисковали. Почему? Потому что доказывали, что Большой Тур никакой не герой войны, он наживался на войне.

– Оглядись вокруг, посмотри на Редерхёуген, Александра. – Улав подошел к окну. – Думаешь, все это возникает без самоотречений?

– Самоотречений! Лучше сказать – лжи. Кто знает, сколько костей зарыто здесь, под нами.

Он покачал головой.

– Не будь наивной. Кто мы такие, чтобы судить живых и мертвых? Отцу пришлось сделать выбор, и надо радоваться, что мы никогда перед таким выбором не стояли. Как сохранить семейное пароходство и рабочие места на побережье в ситуации, когда чужая страна оккупировала твою родину? Как это сделать, не отступая от патриотизма и любви к родине? Можешь говорить что угодно, но отец справился блестяще.

– Ради посмертной славы Тура ты изъял часть архива?

Улав молчал, выжидая, потом неожиданно спросил:

– Сигареты не найдется?

– В самом деле? – Она приподняла бровь. Но протянула ему пачку. Закуривая, он с непривычки неловко стиснул сигарету указательным и средним пальцем.