Аслак Нуре – Морское кладбище (страница 49)

– Юхан? Умер? – глухо произнесла Саша.

– Надпочечники отказали, – продолжал Ханс. – Он давно хворал и вчера вечером случился приступ. Бедняга не успел найти свой антидот.

Джонни быстро взглянул на Сашу. Она сидела, открыв рот.

– Помянем Юхана. – Ханс поднял стакан. – Добрый друг, отличный мужик и издатель. Он прожил долгую и хорошую жизнь.

– За Юхана, – тихо повторили все.

Некоторое время царило молчание.

– Превосходная рыба, папа, – сказала Марта, остальные кивнули.

Ханс тотчас начал рассказывать о сетном лове, о хитростях, каким научился в юности на Лофотенах и в бытность врачом в Северной Норвегии в семидесятые годы.

– Вера была родом из тех мест. – Ханс посмотрел на Сашу. – Но у нее было сложное отношение к ним. Ни Улав, ни ты, верно, тоже особо там не бывали?

Джонни заметил, что Саша неловко заерзала на стуле.

– Ты встречал… – Она помолчала и докончила: – …ты встречал там много людей, которые знали бабушку?

– Меньше, чем можно подумать, – сказал Ханс. – Жизнь там была тяжкая, многие рано умирали или уезжали. После войны лофотенские поселки на океане обезлюдели.

– Но кто-то ведь ее помнил?

Ханс налил еще вина.

– Ты знаешь доктора Шульца? – Не получив ответа, Ханс продолжил: – Шульц был пионером, человеком с призванием, легендарным окружным врачом, который вырос в культурно-радикальном ословском обществе, но покинул его, чтобы помогать рыбакам и простому народу на севере. Он был образцом для меня и для многих радикально настроенных общественных медиков моего поколения.

– Откуда он знал Веру?

– Он лечил ее в больнице в Гравдале, когда она в детстве болела полиомиелитом.

– Бабушка всю жизнь приволакивала ногу, – сказала Саша, и Джонни заметил, что она растрогана. – Но умела это скрывать.

– Доктор Шульц и его жена, учительница, быстро заметили бабушкину одаренность. И позаботились о ней. Знакомили с книгами, настояли, чтобы она закончила среднюю школу, хотя ее мать и возражала. Они помогли ей уехать на юг. И опекали ее, когда она после кораблекрушения приехала на Лофотены.

Глянув через стол, Джонни заметил Сашино любопытство.

– В войну Вера жила у них?

– Да, по-моему, время от времени. Но все это я рассказывал Улаву, и не раз, только ему вроде как было неинтересно.

– А вот мне интересно, – сказала Саша. – Мне хочется рассказать эту историю на конференции.

– Ага, – кивнул Ханс. – Значит, вот почему ты копаешься в здешних архивах?

Прежде чем Саша успела ответить, по насквозь продуваемому дому разнесся крик:

– Ханс!

Сюнне вышла из-за стола посмотреть, как там малыш Пер. И сейчас стояла у перил крутой лестницы, с ребенком на руках, все видели в дверь ее лицо. Вид у нее был раздосадованный.

– Пер не спит. Теперь твоя очередь.

– Пускай полежит-поплачет, а ты выпей с нами стаканчик вина, дорогая, – крикнул Ханс.

Сюнне не поддалась на его чары.

– Я же кормлю, – раздраженно сказала она.

– И ты не хуже меня знаешь, что норвежские рекомендации по грудному вскармливанию составлены священниками и моралистами, Сюнне. Стакан вина и тебе, и ребенку пойдет только на пользу!

Выше этажом громко хлопнула дверь.

– Научила б ты ее каким-нибудь хитростям, Марта, – вздохнул Ханс. – Ты-то с первой минуты полностью держала своих мальчишек под контролем.

Марта тряхнула головой. У нее был синдром, свойственный очень красивым женщинам: она явно привыкла, что на любое ее слово мужчины немедля согласно кивают, что при ее появлении повсюду меняется настрой. Она не привыкла прилагать усилия, чтобы привлечь внимание, и спокойная сила Саши – менее импульсивной и броской – притягивала Джонни куда больше.

Ханс нехотя поплелся вверх по лестнице.

Марта налила всем вина, отпила глоток. И спросила:

– Ты уничтожила Верино завещание, Саша?

За столом настала тишина, нарушаемая только звяканьем столовых приборов и легким стуком капель по стеклу, снова начался дождь.

– О чем ты говоришь?

– Папа рассказывал мне, что в семидесятые годы Вера работала здесь над рукописью, которая была конфискована и уничтожена.

– Ты определенно знаешь куда больше меня, – резко сказала Саша, – и я буду рада любой подсказке насчет того, где находится завещание. Потому что я понятия не имею.

– Вам Верино завещание невыгодно, – продолжала Марта. – Папа не хочет конфликтовать и ни в коем случае не станет портить настроение, когда ты здесь, но фактически Вера конкретно кое-что обещала ему перед тем, как… – Марта сделала паузу и процитировала: – …«покончила с собой».

Саша побледнела.

– Это уже за пределами всякой порядочности, – сказала она, подавляя злость. – Бабушку нашла я. Полиция провела дознание.

– Вера обещала папе вернуть нам эту усадьбу, – ответила Марта, – а вдобавок оставить крупную сумму денег. Но было что-то еще. Не для телефонного разговора.

– Джонни, – позвал с лестницы Ханс Фалк. – Мальчонка крепко спит. Я хочу кое-что тебе показать.

На стенах лестничной площадки висели литографии Тулуз-Лотрека, полка с зачитанными детективами и акварель с изображением «Принцессы Рагнхильд».

– Вот ты где! – послышался за спиной голос Ханса, мягкий и спокойный, будто он обращается к малышу. Джонни остановился возле комода, уставленного рамками с фотографиями. Рассматривал их, брал каждую в руки. Сановники и крупные общественные деятетели, норвежские и зарубежные, несколько арабских дипломов о почетной профессуре, бейджики. Словно пантеон друзей Ханса Фалка из числа арабских, курдских и афганских лидеров.

– Никого нет в живых, почти никого, – тихо сказал Ханс. – Герои долго не живут… там не живут.

– Снимки наводят меня на мысли о Ближнем Востоке, – тоже тихо отозвался Джонни.

– И о чем ты думаешь в первую очередь?

– О запахах, – сказал Джонни. – Тминовый кмин, кедр, дизельное топливо и подгоревшая баранина.

– Видишь ее?

Ханс задержался у одной фотографии. Молодой мужчина в рубашке защитного цвета и с наверченным на голову платком, наверно, он сам. За спиной панорама оливковых рощ, а рядом с ним молодая женщина в облегающем черном комбинезоне, с калашниковым. Лицо, пожалуй, с чересчур резкими чертами, чтобы быть ослепительно красивым в обычном смысле слова, но Джонни не мог отвести взгляд от ее жгучих, печальных глаз.

– Вот первое, о чем думаю я, – тихо сказал Ханс.

– Кто она?

– Муна Хури. Палестинская беженка с христианскими корнями в Ливане, изгнанная в сорок восьмом, центральная фигура в военных организациях. Не женщина, а стихия. Убита фалангистами в Бейруте во время бойни в лагерях Сабра и Шатила.

– Ты пытался спасти ее?

– Это было невозможно, и все же тридцать с лишним лет я спрашивал себя, мог ли сделать больше для ее спасения.

– Ханс, ты спас больше жизней, чем многие.

– В общем, ты прав, – задумчиво обронил Ханс.

Джонни посмотрел на него.

– О чем ты хотел поговорить?

– Что ты успел найти?