Аслак Нуре – Морское кладбище (страница 46)

Джонни улыбнулся, почти печально:

– Если я сейчас начну, то до Бергена и до половины рассказа не доберусь. Давай лучше вздремнем?

– Где сейчас рукопись «Морского кладбища»? – спросила Саша. – Чисто физически.

– Тут. – Он кивнул на сумку, висящую на плече.

– Можно мне… заглянуть в нее нынче ночью?

Белозубая улыбка проступила во мраке. Он долго стоял так, покачиваясь в такт с движением поезда. Потом наконец снял сумку с плеча, открыл молнию, вынул конверт и протянул ей:

– Конечно. Но ты все-таки немножко поспи, Сашенька, по-моему, тебе это необходимо.

Он отвернулся и пошел в хвост поезда. Саша проводила его взглядом. В принципе она могла бы выкинуть рукопись в окно, слова бы растаяли в мокром снегу, и все стало бы как раньше. В Джонни было что-то пылкое и одновременно равнодушное. Она выпустила из рук все, что имела, и очутилась с ним в ночном бергенском поезде. Другие журналисты не сумели бы скрыть злорадства от того, что нашли скелет в шкафу семейства Фалк. Саша достаточно долго прожила с Мадсом и потому знала, какой могучей силой обладает богатство. Но Джонни не злорадствовал. Вдобавок от нее не укрылся его изучающий взгляд, он заметил все ее порывы, не упустил ни одной детали: наманикюренные ногти, цветочный узор на блузке; он видел ее насквозь, он заглянул ей прямо в душу и не пришел в восторг от того, что ему там открылось.

Что он о себе понимает? И вообще: кто он такой?

Глава 25. Мы возвысили себя в богов

Весна пришла в Редерхёуген в одночасье, быстро, как происходит смена декораций в театральном спектакле. Последний снег стаял, и бесцветный зимний пейзаж сменился шумной вешней суматохой. В рощах появились муравьи и прочие насекомые, расцвели пролески, черные дрозды и зарянки запели свои звонкие электронные песни. Ручейки побежали по устланным галькой руслам к водоемам, мерзлая, ничем не пахнущая зима уступила место ароматам земли и пыльцы и терпкому запаху хвои.

Фён ударил в лицо, когда Сверре выбежал из дома. Проснулся он рано. Солнце стояло низко над фьордом. Он был сейчас в лучшей форме, чем когда-либо за последние пятнадцать лет. Чувствовал себя гордым и сильным. Увидел, как по аллее подъезжает отец. Сверре помахал ему и прибавил ходу. Отец все равно вскоре исчезнет из виду.

В армии имена ничего не значат. Там родословное древо не лежало ярмом на шее. Там он стоял на собственных ногах.

От ворот он продолжил пробежку по неровной тропинке вдоль фьорда. Обычно на бегу он любил слушать подкасты по психологии или по истории – о давних империях, крупных сражениях и дерзких маневрах. Однако сегодня его настолько переполняла энергия, что ни на чем таком он сосредоточиться не мог. Словно прямиком с высокогорной тренировки в Гималаях угодил в равнинный лагерь – прямо-таки кипел жаждой действия.

Через час, усталый и довольный, он через парадный вход вбежал в дом и собирался уже открыть дверь раздевалки, чтобы поплавать в бассейне, когда услыхал за спиной голос младшей сестры.

– Сверре, – спросила Андреа, – ты сегодня видел стекольщика?

– Стекольщика?

– Работы в башне. Кто-то должен прийти и привести в порядок окно-розетку.

– Вообще-то я никого не видел, – ответил он. – Было много о чем подумать.

Младшая сестра прислонилась к стене.

– Когда уезжаешь?

Сверре самоуверенно пожал плечами.

– Сборы начинаются на следующей неделе, так что отбываем, наверно, несколькими неделями позже.

Андреа задумчиво посмотрела на него:

– Я не хочу, чтобы ты уезжал.

Сверре положил руку ей на плечо.

– Понимаю, зарубежные задания вам, остающимся дома, кажутся очень опасными.

Младшая сестра покачала головой:

– Я имею в виду не нас. По-моему, это скверно для тебя.

– Как раз наоборот. Уникальная возможность.

Сестра приоткрыла дверь на улицу, закурила.

– Прошлый раз, когда ты вернулся из Афганистана, у тебя был неживой взгляд монаха, который десять лет кряду медитировал в бутанском монастыре. Ты не создан для войны, Сверре.

Он ощутил легкое недовольство, как всегда, когда его сталкивали с неприятной правдой. Он и сам нередко задумывался о том, как такое возможно: человек участвует в совещаниях с крупными бизнесменами и в переговорах с ведущими политиками, и его же терзают тяжкие размышления и бессонница.

– Думай как хочешь, – храбро сказал он, – но армия нуждается во мне.

По всей видимости, Андреа намеревалась продолжить с предостережениями.

– Там я единственный раз в жизни был счастлив, Андреа. Афганистан я ни на что не променяю.

Сверре действительно ни на что бы не променял Афганистан. И не только тогдашние приключения или солдатскую дружбу. Но и линии проводов вдоль дорог, и вспышку света за секунду до того, как машина взлетела на воздух, и запах кордита и дизельного топлива, и даже талибов, что, затаившись в скалах, стреляли по ним. Штатским этого не понять, никогда в жизни.

– Вполне возможно, что мужчина, обманувший жену, счастлив, – ответила Андреа. – Однако это не причина для новой измены.

– Я уеду, – сказал Сверре и сменил тему: – Ты собиралась на башню?

Андреа хотела взять кое-что на кухне, и в каминной они столкнулись с Сашиными дочками, которые играли там в прятки.

– Марго! Камилла! – Андреа раскинула руки.

Девочки тотчас со всех ног устремились к ней, немного испуганно глянув на Сверре, который никогда не выказывал детям такую любовь, как его младшая сестра.

– А мы сегодня уезжаем во Францию, – хором сказали девочки, явно сгоравшие от волнения. – С папой.

– А мама разве не едет? – спросила Андреа.

Камилла чуть не плакала:

– Мамы теперь все время нет дома.

– Она работает, ты ничего не понимаешь, – сурово сказала Марго, глядя на сестру. Сверре она всегда нравилась, этакий очкастый «книжный червячок» без малого восьми лет от роду, но с таким багажом знаний, какой сестренке, да и ее ровесникам во сне не снился.

– Нельзя же все время работать, ведь вот-вот наступит Пасха! – сказала Камилла.

– Мама старается выяснить, почему бабушка так сердилась на дедушку. Это важная работа, – по-взрослому сказала Марго и улыбнулась Андреа.

– Мама пытается отыскать семейных призраков, – улыбнулась в ответ Андреа, которая любила рассказывать племянницам разные истории.

– Призраков? – испуганно переспросила Камилла.

Марго посмотрела на Андреа.

– Тетя Андреа, может, расскажешь нам историю про призраков?

– Ладно, – улыбнулась та, присела перед ними на корточки и понизила голос: – Расскажу, но только дайте слово не шуметь, когда поднимемся на башню. Иначе можно разбудить злых духов. Понятно?

Девочки кивнули, глаза у обеих загорелись. Андреа пошла вверх по винтовой лестнице, мимо кабинета Сверре на втором этаже и кабинета Улава на третьем, поднялась еще на два этажа. Здесь в коридоре было темнее.

– Бабушка брала меня с собой сюда, когда я была маленькая, – сказала Андреа с хитрой улыбкой. – Нам нужен кто-то, кто символизирует зло. Это Сверре.

Сверре оскалил зубы, приставил пальцы к голове, как рога, и завыл:

– У-у-у-у-у!

Девочки притворно испугались:

– Злодей Сверре, злодей!

Лестница скрипела и сужалась. Сквозь маленькие окна-бойницы за строительной сеткой смутно виднелись верхушки деревьев. На верхней площадке Андреа опять присела на корточки.

– Давным-давно, – начала она, зажигая спичку, – жила в Редерхёугене нянька по имени Рагнфрид. Приехала она в Редерхёуген молодой девушкой, когда родители ее в осенние шторма сгинули в море. Рагнфрид была строгая, но справедливая. Она кормила детей молоком, когда они были маленькие, а случись им нашкодить, угощала тростью. Особенно доставалось мальчонке по имени Пер. Он был мал ростом и слаб и плакал ей в коленки, когда мальчики постарше обижали его. Но у Пера был отец по имени Тур, и когда бабушка Вера родила Туру ребенка, в няньки мальчику, которого назвали Улавом, взяли, конечно, Рагнфрид. И вот однажды Рагнфрид с малышом Улавом и мамой Верой отправилась в путешествие на «хуртигрутен». И Рагнфрид погибла в волнах…

– Андреа… – сказал Сверре.

– У вас за спиной окно-розетка, – невозмутимо продолжала Андреа. – Если вы посмотрите сквозь красный карбункул посередине, то увидите, как ангелы наводят желтое пламя на синий фон. Конец близок.

Камилла закрыла лицо ручками.