Аслак Нуре – Морское кладбище (страница 39)
Свечи на столах погасли, кроме одной, которая горела, чуть потрескивая.
Послышались нервозные команды, гулко отдававшиеся в салонах, хлопки дверей и злобный лай овчарок, которых с трудом удерживали на поводке.
– Всем оставаться на местах! – скомандовал один из гестаповцев. Он был в белой рубашке с галстуком, в простой и элегантной двубортной тужурке с золотыми пуговицами и широкими лацканами. Сидящий в обтяжку мундир подчеркивал стройную атлетичную фигуру. Лицо острое, с выступающими скулами.
Эсэсовцы встали, отдали честь. Немецкие морские офицеры стали по стойке «смирно».
Солдаты освещали нас фонариками и держали под прицелом.
Портсигар на столике передо мной блестел в лучах фонариков. Хагеманн обманул меня? На миг я оцепенела от страха. Конечно же, он был подсадной уткой, чтобы заманить меня в капкан. Как я могла быть настолько наивна?
– Норвежцы в углу справа, – указал гестаповский командир – высокий блондин с задранным подбородком и прямой, словно бы негнущейся спиной. На вид чуть старше тридцати, приказы он отдавал сдержанно и корректно.
Пианистка что-то умоляюще крикнула солдатам, и двое рядовых тотчас оттащили ее в наш угол. Кроме меня, двоих мужчин и суннмёрской дамы за соседним столиком здесь было еще несколько норвежцев. Мы стояли зажатые меж двумя креслами и столиком.
Королева Мод смотрела на нас со стены.
Последняя стеариновая свеча погасла; дымок поднялся вверх и расплылся под потолком.
– Я – штурмбаннфюрер Мюллер, – сказал гестаповский начальник. – А вы?…
Он кивнул на молодую даму из Суннмёре.
– Бетси Флисдал.
– Место работы и причина поездки?
– Работаю конторщицей на рыбной фабрике в Олесунне. Направляюсь в Будё, где начну работать в магазине дамской одежды.
Мюллер проверил ее билет и удостоверение личности.
– У вас билет третьего класса, барышня. Как вы оказались в салоне первого класса?
– Не ваше дело, оккупант, – сердито ответила Бетси.
Мюллер промолчал, только смерил девушку пренебрежительным взглядом, не поддался на провокацию. Спутники ее, запинаясь, объяснили, что сейчас не имеют постоянной работы, подрабатывают на рыбацких судах, потому и плывут в Молёй.
Затем гестаповец подступил ко мне.
– Вера Линн, – сказала я, но голос прозвучал не очень уверенно. – Секретарь в управлении бергенского порта. – Смотрела я тоже неуверенно. – Еду из Бергена с мужем, сыном и нянькой. – Голос несколько успокоился, объяснение-то вполне убедительное. – Мы направляемся в Стамсунн к моей матери, она хворает туберкулезом.
– У вас есть документы, подтверждающие цель путешествия?
Страх мурашками бежал по спине, я надеялась, он не заметит, как я нервничаю.
– Увы, – сказала я, – все произошло так быстро. Мама при смерти. Но у меня с собой все необходимые документы, подтверждающие, что родилась я на Лофотенах, а живу в Бергене.
Я протянула ему метрику, он бросил на бумагу короткий взгляд.
– Поездка необходимая, мы понимаем вашу ситуацию, но в другой раз не забывайте документы.
Мюллер отвернулся и медленно прошагал через танцплощадку. Осмотрел наш столик. Хрустальные стаканы наполовину полны, кусочки льда растаяли в водке.
Штурмбаннфюрер взял портсигар в руки и прищурясь рассматривал.
– Чей он?
Молчание, будто в церкви.
Плохо дело. Королева Мод, думала я, помоги мне.
В конце концов я нарушила молчание:
– Мой.
– Я забыл сигареты, – сказал Мюллер чуть ли не бодрым тоном, который напугал меня еще сильнее. – Не угостите меня?
Я кивнула и затаила дыхание.
Офицер открыл портсигар… было так тихо, что я услышала легкий щелчок, с каким откинулась крышка. Чуть ли не по-женски он провел кончиками пальцев по рядку сигарет. Я зажмурила глаза и уже видела себя в тюремной камере.
Он вытащил одну сигарету.
Если хорошенько присмотрится, мне крышка.
Штурмбаннфюрер Мюллер оглядел портсигар, осторожно закрыл и положил на прежнее место.
– Большое спасибо, госпожа Линн.
Какое облегчение!
Ординарец поднес ему зажигалку.
– Однако, – хрипло сказал он, прежде чем я успела вполне осознать облегчение, – предмет нашего расследования как раз ваша должность в управлении порта.
Сердце у меня снова екнуло. Откуда он знал?
– Поэтому вам придется пройти с нами.
– Как это понимать? – сказала я чужим голосом.
– Вы прекрасно слышали.
Я хотела встать, но тут дверь опять распахнулась.
На пороге стоял Тур – вместе со стюардом, в костюме, со шляпой в руках. Обернувшись к штурмбаннфюреру, он веско осведомился:
– Что здесь происходит?
– Мы ведем дознание касательно возможных подстрекателей и сопротивленцев, – сказал Мюллер уже куда более кротко. Немцы уважали людей с высоким положением.
– Тут вы, конечно, правы, учитывая новое распоряжение, – сказал Тур, как всегда педантичный. Сделал несколько шагов ко мне. – Но женщина, с которой вы разговариваете, моя жена.
Мюллер беспокойно шевельнулся.
– Они хорошо с тобой обращались? – ласковым голосом спросил Тур.
Я кивнула, глядя в пол; он повернулся к гестаповцу.
– Пусть даже вы в чем-то подозреваете мою жену, вы не вправе ее мучить.
– Она работает в управлении порта, – сказал Мюллер.
– Моя жена работает добросовестно и политикой не занимается, – сказал Тур.
Штурмбаннфюрер шепотом посовещался с помощником. Потом учтиво кивнул Туру и пошел к выходу, солдаты двинулись следом. На пороге он остановился и оглянулся:
– Спасибо за сигарету.
Той ночью судно причалило к набережной Молёя. Тур ровно похрапывал рядом, мне не спалось.
Впервые мы встретились весной тридцать восьмого, на открытии выставки его жены, здесь же, в усадьбе, где я сейчас, тридцать с лишним лет спустя, пишу эти строки.
Харриет Констанс Мон была отпрыском одного из богатейших бергенских семейств и выросла в старом, элитном Калфаре[65]. С точки зрения «свах» из высших слоев бергенского общества союз Фалк-Мон выглядел весьма солидно. Оба имели деньги, или «ценности», как они говорили. Тур принес в «приданое» крупный морской флот фалковских пароходств, а Харриет Мон интересовалась искусством – весьма обычное дело среди женщин в этих кругах. К всеобщему сожалению, скоро стало ясно, что у нее нет ни таланта, ни пробивных способностей.
Обо всем этом я, конечно, ничего не знала в тот день, когда очутилась перед огромной господской виллой в швейцарском стиле, к югу от Бергена, в коммуне Фана, которая располагалась тогда далеко за городом. Меня спешно отрядили в Хорднес, когда одна из официанток сообщила, что не придет. Усадьба, как мне уже рассказали, была построена на рубеже веков, на деньги эксцентричного судовладельца Теодора Фалка. Те два года, что я жила в городе, я зарабатывала на окончание гимназии, мыла посуду и подавала на стол многим бергенским богачам, так что много чего повидала. Но с этим местом ничто сравниться не могло.
На воротах висела большая табличка – сокол с распростертыми крыльями и гравированным девизом внизу: