Аслак Нуре – Морское кладбище (страница 38)
– И что же в особенности?
– Что капитан должен последним покинуть тонущий корабль.
– Совершенно верно, – согласился Брекхус. Он не знал, что всего через несколько дней окажется в точно такой ситуации. Ведь донесение о кораблекрушении гласит:
«Судно приподнялось и тотчас пошло ко дну. Он видел, как люди цеплялись руками за поручни, когда судно исчезло под водой. Далее капитан заявляет, что был утянут в глубину и наглотался воды. А когда вынырнул на поверхность, судна не было, но он увидел множество обломков и услыхал вокруг себя голоса людей».
Но что знал о будущем капитан Брекхус, что знали все мы, сидевшие в кают-компании первого класса?
Было двадцать пять восьмого. Я вышла из кают-компании и по коридору, устланному красным клетчатым ковром, направилась к роскошной лестнице с зеркалами на стенах. Судно чуть покачивалось, входило в гавань. Машины пыхтели, скорость снизилась, скоро пароход причалит во Флурё. Еще в коридоре мне были слышны возбужденные, полные ожидания голоса из палубных салонов. Я взялась за холодные латунные перила и двинулась наверх.
Спешивший вниз второй помощник капитана приветственно приподнял фуражку, и вот уже его спина исчезла в зеркале твиндека.
Двое подвыпивших мелочных торговцев присвистнули, когда я прошла мимо.
На площадке я, следуя полукругу лестничной шахты, прошла к узкой дверце, что вела в гардеробную, освещенную неровным, трепещущим огоньком стеариновой свечки. Статная гардеробщица повесила мое пальто на плечики. А я, прислушавшись к гулу голосов, толкнула дверную створку с выпуклыми круглыми стеклами и норвежской резьбой по красному дереву и шагнула в курительную.
В иллюминатор я заметила очертания суши – с тех пор как ввели затемнение, мы все стали видеть в темноте, как кошки. Пароход стоял бортом к причалу, я слышала команды матросов, возгласы людей на берегу, лязг лебедки.
Кроме меня, в курительном салоне никого не было, и мне это не понравилось, я хотела быть одной из многих, а не выделяться. Только королева Мод да маленький принц Улав смотрели на меня с фотографического портрета меж двумя зашторенными бортовыми иллюминаторами.
Я ждала… закурила новую сигарету, припудрила нос. Музыкальный салон был невелик: три честерфилдовских дивана, низкий столик, кресла, черное пианино у двери, посредине небольшая площадка для танцев.
Из гардеробной появились двое немецких офицеров – фуражки ловко зажаты под мышкой, один держит на ладони поднос, уставленный хрустальными бокалами, и балансирует им, чтобы не опрокинулся. Оба дружелюбно кивнули в мою сторону, я выпустила дым через нос, стараясь не встречаться с ними взглядом. На их мундирах черепа, это эсэсовцы. Я снова закурила, хотя заглушающие нервозность сигареты вызвали у меня тошноту и головокружение.
Могут ли люди чуять страх, как чуют его собаки?
Я обливалась потом и одновременно чувствовала озноб.
Вот и пианистка в светло-зеленом вечернем платье. Черные как смоль волосы собраны на макушке в пучок, который подчеркивает слегка оттопыренные уши и крупный нос на асимметричном лице. Не красавица, но вполне привлекательна, как какая-нибудь усталая певичка из парижского кабаре. Она села, для пробы пробежала пальцами по клавишам. Я следила за изящными движениями ее рук.
Посмотрела на часы: без четверти восемь. Народу в салоне уже много – немецкие офицеры и местные пассажиры. Почему тот мужчина просил меня прийти именно сюда? Это ловушка. Мысли мои вертелись, точно белка в колесе. Я погибла. Встреча была приманкой, и я по наивности клюнула.
Эсэсовцы подняли бокалы и, чокаясь, смотрели на меня.
Где же тот человек, который должен пригласить меня на танец?
– Помоги мне, королева Мод, – прошептала я, с мольбой глядя на портрет королевы.
Справа от меня расположились на диване двое мужчин и женщина. Женщина, вероятно, моя ровесница, волосы уложены в подражание кинозвездам, весьма ловко, мокрой расческой. И на редкость красивая. Театральным жестом она попросила огоньку; я протянула ей зажигалку. Я отметила, что женщина раскатывает «р», на манер жителей Суннмёре.
– Вы тут в одиночестве?
Я кивнула.
– Подсаживайтесь к нам, если хотите.
– Может быть, попозже.
Гул моторов стал громче.
Ну, отваливай от пристани, подумала я, в море мы в безопасности. И тут на пороге появился человек. В тусклом свете я разглядела диагональный шрам, тянувшийся по его лицу.
Он смерил меня взглядом, но ни слова не сказал. Взгляд скользнул дальше по салону, мимо норвежцев, пианистки и немцев. Дружелюбно кивнув красотке, он сел в кожаное кресло напротив меня.
– На север направляетесь? – спросил он.
– Мама у меня очень больна, – ответила я. – Чахотка.
– Сочувствую. Куда же именно держите путь?
– На Лофотены.
– На родину «хуртигрутен». – Голос смешивался со звуками фортепиано и негромким гулом разговоров. – Мне всегда нравилось на севере. У вас там больше свободомыслия, чем на юге. Кстати, меня зовут Хенри Хагеманн.
Руки мы друг другу не подали.
– «Хуртигрутен» ведет начало с Вестероленских островов.
Пианистка пела Бинга Кросби[63]:
–
Он выложил на стол портсигар. Накрыл ладонью и незаметно придвинул ко мне. Гладкий, блестящий, единственное украшение – круглая эмалевая вставка, а в ней гравировка: сверху буквы «Н» и «Ф», под ними «Д» и «С».
– На вид чистое серебро, верно? Курите, я угощаю.
Он перегнулся через столик, поднес мне огонь.
– А это всего-навсего нейзильбер, сплав меди, цинка и никеля, – продолжал он, глядя на портсигар. – Под блестящей поверхностью может прятаться нечто совсем другое. С виду все иначе, нежели на самом деле. Зато этот сплав очень устойчив к подводной коррозии, он не ржавеет.
Глянув по сторонам, он внимательно осмотрел салон.
– Теперь это ваш портсигар. Носите его во внутреннем кармане.
Бросил взгляд на портсигар, потом на меня.
– Потанцуем?
Мы встали, он повел меня на танцевальную площадку.
– Прежде чем сделать то, чего вы хотите, я хочу иметь гарантии, – сказала я.
– Я не вполне понимаю, что вы имеете в виду.
– Гарантии, что вы знаете людей, которые могут переправить меня через границу.
Продолжая танцевать, Хагеманн шепнул:
– У директора Фалка, вашего мужа, назначены встречи с немецкими властями здесь, на пароходе. Вы слыхали про адмирала Каракса?
– Мой муж патриот, – шепнула я в ответ. – Я не стану за ним шпионить.
– Отто Каракс – адмирал, командующий норвежским Западным побережьем. Фактически именно Каракс обеспечивает все побережье войсками и техникой. Он предложит углубить сотрудничество между немецкими властями и пароходствами вашего мужа.
Сердце у меня учащенно забилось, но я промолчала. Особых иллюзий по поводу Тура я не питала, но коричневорубашечником он не был.
– Через два дня, в понедельник, пароход причалит в Тронхейме, там вы должны пойти в ресторан «Палмехавен» в отеле «Британия». Ровно в одиннадцать утра придет некий человек, сядет слева от входа и попросит закурить. Тогда вы достанете портсигар и угостите его вот этой сигаретой.
– Спасибо за танец, – сказала я.
Хенри Хагеманн галантно отвел меня к столику и, не говоря более ни слова, вышел из салона.
Я открыла портсигар. Сигареты придерживала резинка. Та, на которую он мне указал, была на миллиметр-другой короче остальных, чуть желтоватая. Она выделялась. Страх во мне смешался с гордостью. Не об этом ли я всегда мечтала? Сделать что-нибудь для родной страны?
Что это за голоса?
Я навострила уши.
Голоса словно бы стали громче.
И тотчас в дверь проник из гардеробной яркий луч света. На долю секунды помещение ярко осветилось, во всяком случае для наших привыкших к темноте глаз. Народ недоуменно озирался по сторонам, как посетители дансинга, когда включают свет и опять становятся видны скрытые до тех пор изъяны.
Створки распахнулись, и в салон ворвались немцы.
Минимум десяток вооруженных солдат, а следом двое мужчин в серых плащах со значками гестапо.
Все произошло так быстро, что никто в салоне даже пошевелиться не успел.