Аслак Нуре – Морское кладбище (страница 36)

Острые, цвета кофейных зерен глаза няньки буравили меня насквозь. Обычно она ничего дурного о богачах не говорила. Они богаты, она бедна – таков закон природы. А вот я была для нее выскочкой, карьеристкой, женщиной из ее же сословия, которая истребляет у себя диалект и ходит в кружевных нарядах, купленных за счет семейства Фалк.

– Отдохни немножко, – сказала я. – Я пока присмотрю за Улавом.

Рагнфрид в задумчивости стояла возле поручней.

– А что, собственно, с твоей матерью?

– Туберкулез у нее, – быстро ответила я. – Совсем плоха стала.

– Будем надеяться, она успеет увидеть малыша Улава.

– Да. – Я сжала ее большую распухшую руку. – Спасибо за помощь, Рагнфрид. Где Тур?

– У себя в каюте, по-моему.

Я все стояла на корме, а пароход меж тем держал курс на выход из фьорда. Улав уткнулся головкой с шелковистыми волосиками мне в грудь, в пальто.

При мысли о будущей встрече с ним я вздрогнула, но знала: это мой шанс. Мне необходимо уйти – от Тура, от трусливого коллаборационизма в его пароходствах, от богатства фалковской усадьбы, которое мне не принадлежит.

Сейчас субботнее утро. Двух суток не пройдет, как мы причалим в Тронхейме. Там я встречу его. Мы не виделись со времени прошлогоднего молодежного лагеря, но часто писали друг другу. Рука на поручне дрожала. Что ждет впереди? Машина запыхтела быстрее, судно ускоряло ход, и вот уж город у подножия гор исчез из виду. Кильватерная струя тянулась за нами по иссиня-серой воде, как белая фата невесты.

Если все пойдет по моему плану, мы станем свободны, но чего стоит свобода, когда страна оккупирована?

Много лет спустя я по-прежнему чувствую на щеках дуновение соленого бриза, смешанного с черным дымом парохода и пыхтеньем его машин.

Тридцать лет прошло. Сейчас, дождливой зимой 1970-го, я вернулась в бергенскую усадьбу. Не считая коротких визитов, я почти не бывала здесь с тех пор, как сразу после войны переехала с Улавом в Редерхёуген. Берген напоминал мне слишком о многом. Я приехала якобы за    вдохновением и покоем для работы, так всегда говорят писательницы, когда им надо повидаться с любовником либо просто выкроить время для самих себя. Но кому какое дело? Мужа у меня нет, а для Улава с его стремлением командовать я в Редерхёугене только обуза.

Сижу в старой мансардной комнате во флигеле, где расположен также частный архив фалковских пароходств. Из окна открывается вид на острые крыши швейцарской виллы и дальше – на темный, отяжелевший от дождя фьорд. Архив хранится в комнате без окон, занимает все четыре стены, от пола до потолка, я только-только начала его просматривать.

Но воспоминания постоянно уводят меня в прошлое, так работает человеческий мозг, и я опять в 1940-м, на пароходе, стою на палубе возле билетной кассы, жду стюарда, который проводит меня в хозяйскую[62] каюту.

Поскольку четырьмя годами ранее я работала на «Королеве Мод», а «Принцесса» была ее модернизированной «родственницей», от тех же судовладельцев, тронхеймской «Северонорвежской пароходной компании», я знала, что скрывается под прогулочной палубой. В самом низу носовой части располагался узкий коридор-отсек, где обитала женская обслуга, а также персонал камбуза. Палубой выше жила команда – юнга, палубные матросы, смазчики и матросы машинного отделения, то бишь младший персонал без золотых шевронов на рукаве, а там, где нос сужается, находилась каюта боцмана.

Дальше, почти прямо под салонами третьего класса, было машинное отделение, изредка кочегары и машинисты высовывались из своего жаркого помещения, чтобы глотнуть воздуху. По большому счету мы никогда их не видели, они держались особняком.

В средней части судна, где находилась я, располагалась чистая публика, достатком и рангом повыше. Надо мной, стенка в стенку с командной рубкой, были каюты капитана, первого и второго помощника, лоцмана и телеграфиста. Но сердце парохода – билетная касса. А первый помощник капитана – это и администратор, и доктор, и полиция, и друг в беде.

Стюард сделал мне знак рукой:

– Госпожа Фалк?

Он повел меня вперед, под крытую палубу, к лестнице возле кают-компании, по которой мы поднялись к салонам первого класса, очутившись под командным мостиком, расположенным в штурманской рубке. Но вместо того чтобы наверху лестницы свернуть направо, стюард открыл лакированную дверцу красного дерева по левую руку.

В каюте была широкая кровать возле переборки, маленький письменный стол, раковина и мягкий кожаный диван под иллюминатором, выходящим на палубу. Пахло лосьоном после бритья, сигаретами и водкой. Тур не двигался, смотрел наружу. Как всегда, хорошо одет, в темном костюме в полоску, узел галстука не затянут, на ногах ботинки ручной работы. Он медленно обернулся.

– Можете идти, – сказал он стюарду. – Мне надо поговорить с женой… Вера. – Он поцеловал меня в щеку.

– Ты не видел Улава с тех пор, как он родился, – сказала я, протягивая ему малыша.

Когда мы поженились, Тур потребовал, чтобы я обращалась к нему на «вы», наверняка потому, что такова была архаичная традиция у континентальной знати, особенно во Франции. Только я наотрез отказалась, называть мужа на «вы» шло вразрез абсолютно со всем, что я впитала в своем окружении, со всеми ценностями, какими я дорожила. Я рассказала Туру кое-что вычитанное в книге британского писателя Джорджа Оруэлла: когда на первом этапе гражданской войны анархисты захватили власть в испанской Барселоне, они отменили «вы» точно так же, как сменили костюмы и цилиндры на береты и комбинезоны. В ту пору Тур еще безумно меня любил, а оттого рассмеялся своим сухим смехом и ласково погладил по голове: «Ах, Вера, Вера. Ладно, будем на „ты“».

Сейчас он бросил взгляд на Улава и неловко взял его на руки.

– Подрастает, – коротко сказал он, подержал сына на вытянутых руках и отдал мне.

– Пришлось потратить время и силы, чтобы уговорить немецких офицеров отдать люкс мне, – сказал Тур. – Штурмбаннфюрер гестапо занял соседнюю.

Открытый чемодан лежал на краю кровати, а в шкафу за моей спиной уже виднелись три костюма, запасная пара ботинок и кожаные зимние сапоги. Тур отошел к иллюминатору и смотрел наружу, почти отвернувшись от меня.

– Меня грызет совесть перед мамой, – сказала я. – Очень боюсь, что она не доживет до нашего приезда.

Слегка неуклюже Тур попытался погладить меня по спине.

Хотя поженились мы всего два года назад, наши жизни уже начали расходиться. Тур, судовладелец в третьем поколении, был почти вдвое старше меня. Возглавлял «Ганзейскую пароходную компанию», коронную драгоценность фалковских пароходств.

«Ганзейская» владела большим флотом на местных и зарубежных линиях, и в этот военный год Тур близко сотрудничал с конкурентами из «Северонорвежской компании», с которой «Ганзейскую» связывали тесные узы и которая владела несколькими судами «хуртигрутен», в том числе «Принцессой».

В итоге он занял стратегическую позицию, какой в ту пору могли достичь буквально считаные норвежцы. Территория Норвегии вытянута в длину, и – пока маршрутные авиарейсы и трейлерные перевозки не стали обычным делом – людей и товары перевозили морем вдоль побережья. Эти связи уходили корнями в глубины истории: сотнями лет шкиперы ектов возили с севера в южные районы сушеную рыбу, с юга – зерно и прочие продукты, которых недоставало на севере. «Хуртигрутен» была линией жизни между рыбопромысловыми отмелями на севере и важными торговыми городами Вестланна.

Стратегический контроль над прибрежными маршрутами отнюдь не утратил важности оттого, что на норвежской земле дислоцировалось несколько сотен тысяч немецких солдат. Они выстроят оборонительные укрепления и усилят северный фронт на случай нарушения Советским Союзом пакта о ненападении.

– Вера, – уже мягче сказал он, садясь на кровать. – Иди сюда, дорогая.

Осторожно, чтобы малыш не проснулся, я затащила корзину с Улавом под раковину и села рядом с мужем. Тур был на пятнадцать с лишним лет старше меня, человек из другого круга и другого времени, когда мужчинам полагалось быть корпулентными и ходить в галстуке-бабочке, сюртуке и пенсне.

Но кое-что в нем мне нравилось. А именно – предсказуемость. Мои нервные срывы Тур воспринимал весьма рассеянно. Случись ему вдруг прочесть книгу Вирджинии Вулф, Зигмунда Фрейда или еще что-нибудь современное о людских чувствах, он бы, наверно, счел их неврозы совершенно ему чуждыми, как мне, например, совершенно чуждой казалась кровная месть в старинных родовых сагах. Тур не впадал в отчаяние и не начинал почем зря заламывть руки. Из-за немецкой оккупации или удручающих вестей с Западного фронта Страшный суд ближе не стал, так он рассуждал.

«Нацисты, без сомнения, вульгарные остолопы, – говаривал он за утренним кофе в Хорднесе, – хотя, по-моему, газеты непомерно раздули эти якобы гонения на евреев в Германии».

Сейчас он осторожно гладил меня по спине, я чувствовала, как его большая рука скользит по моему боку и вниз, неторопливо и уверенно.

– Вера, я не знаю, каково тебе в нынешней ситуации. И мама при смерти. И с ребенком столько возни.

– Мне было так одиноко, – тихо сказала я. – Ты должен больше бывать дома.

Избегая моего взгляда, он раздраженно тряхнул головой:

– Наша усадьба сама себя содержать не будет. Жизнь, какой ты живешь, не бесплатна.