Асия Кашапова – Мародёр (страница 63)

Наконец, осенило — достаточно было, оказывается чётко сформулировать вводную. Не решение, сказка. И в бизнес лезть не надо, и конкурентные преимущества техники реализуются в полной мере — красота; даже определенные перспективы врастания без особой войны вырисовываются. Ахмет решил временно сесть на высотке возле богатого озера Чебакуль — арены непрерывной вялотекущей бойни сразу четырех деревень, и продать свое появление как можно дороже. …Там и с Саров, и Каракульмякские, и с самого Чебакуля, и Кунашакские — те, кому на Уелгах ловить не дают. Сяду на бугре, миной обложусь, и кроме как в туман хрен они у меня на промысел выйдут. «Утёс» достанет и по озеру везде, и сами деревни на излёте — но достанет. Главное, первый наезд отбить не просто надежно, а подавить, чтоб охуели… Ахмет нехорошо улыбнулся — в тех местах «огрызок» чуть не за артиллерию катит, а тут на голову падает грамотно оборудованная позиция крупнокалиберного «Утёса» — да с ПК впридачу; бабе тоже попервам пострелять немного придётся. Будет полное впечатление трёх-четырёх стволов. Такая позиция не подарок даже для не первый год воюющего мотострелкового взвода, что говорить уж о ватаге колхозников, самое грозное оружие которых — двенадцатый калибр, а весь боевой опыт — шмальнуть из камышей по лодке конкурента. …Не, выхода им не останется. Когда после первого знакомства своих похоронят, старшие решат объединиться и задавить толпой. Тут я их, сук, на МОНки огнем выгоню — после МОНок им ой как воевать неохота станет. Эх, только бы с первой минуты не полезли, мне б только двое суток на подготовку. Двое суток. И вы все попали. Второго наката они сами не выдержат — у них каждый боец на счету. Чьих-то больше, чьих-то меньше покрошу — и ихний военный баланс сломается безвозвратно. Как результат — каждый захочет меня к себе затащить. Сначала самый слабый прибежит с платком на палке. Его отошью, он чисто информацию унесет, а вот как рассмотрят её люди посерьезнее, тут и договоримся. Главное, чтоб у курбаши дочка была, замуж возьму, и тогда всё, обратки нет, родство…

Дорога выскочила из жидкого берёзового леска, разрезая последнее поле на пути к трассе. Всё, только пересечь, а на той стороне нормальный густой лес и подзаросшая, но всё ещё неплохая, и, главное — безлюдная дорога до нежилого Кулужбаева. Ахмет прислушался к себе — нет, тишина. Тихо и по правую, Куяшскую сторону, и слева — с Мусакаева и Караболки. Насыпь трассы призывно чернела в образующихся и тут же вновь затекающих прорехах в кисельной мути тумана. Дождавшись окна между часто снующими спутниками, Ахмет решительно сдернул с поклажи серебрянку и впрягся в телегу.

— Айда, моя хорошая. Как ты, нормально?

Жена молча кивнула, сворачивая свою и Ахметову накидку.

— Потерпи немного ещё. Скоро придём.

Времени достаточно — тридцать минут до спутника, и часа два до начала движения по трассе. Тюбукский блок-пост далеко — пусть засекают; от Куяшского прикрывает пологая, но вполне достаточная высотка. Ахмет выкатил телегу из кустов на обочине и рванул вперёд, в веселом остервенении завершающего долгую работу порыва. Звук мотора он засек поздно — когда до трассы осталось меньше двухсот метров.

…Блядь, — чётко сказал про себя Ахмет. — Проскочил, называется. По свежачку.

— За телегу зашла, и всё только по команде.

«Шишига»[180] приближалась к повороту, сбрасывая скорость… Не проедут. Повернут. Бля, ну нахуя оно вам надо, ехали б и ехали себе… Ахмет разжал усики чеки, выдернул, и опустил боеготовую РГОшку в карман, легко, чтоб не затекли пальцы, прижимая скобу. «Шишига» свистнула тормозами и остановилась в семидесяти-восьмидесяти метрах. На крышу кабины из кузова кто-то положил пулемёт и припал к нему, готовясь страховать ещё не вышедших товарищей. Пауза. …Совещаются, падлы. Кому нас шманать идти… Пришло ненужное знание, как надо было сделать, чтоб не попасть так по-дурацки, и Ахмет поклялся сам себе, что, как только отвяжется от этих пидоров, тут же, на дороге, сделает всё как надо. …Щас одно лишнее движение, и очередь. С-сука, надо было сразу телегу — в кювет, и на тысяче ещё выдуть по ним с полкоробки, хрен бы они за мной в лес полезли, на растяжки. Хотя хуй бы я до спутника от них отвязался. Откуда ж вы, пидарасы, выскочили. Да хули теперь… Первый вылез из кабины. Типа старший, значит… Точно. Пушка нестандарт, значит — недешевая… Вытащил, как глисту из жопы. Нда-а, товарышш, по ходу, ты это нечасто делаешь. Это гут… Из кузова, хлопнув свернутым пологом, спрыгнули двое. Один явный волчара, другой……а другой, блядь, тоже. Сука, надо же, нарваться на грамотных уродов, — тоскливо подумал Ахмет, — Чё ж не лохи, а? Как же, сука, несправедливо-та выходит… Уроды тем временем выдвинулись вперёд, принимая сектора, и с неспешностью, от которой у Ахмета захолонуло внутри, пошли к телеге… Блядь. Больше одного раза не дернусь, да чё там, раз бы дернуться… Волчары приблизились, и Ахмет рассмотрел их. Казахи. Старший — турок, или юг. Или ещё грек какой-нибудь, или вообще румын… Да похую, лох, на него кладем. Главное, вырубить казахов. Надо положить между ними, точно. Метров на десять когда подойдут, не больше, они тогда сойдутся на шесть-семь, шанс есть нормальный, хоть по одному, но оба получат, да ещё волной прибьет, время будет. Так, пока не подошли…

— Как увидишь, что гранату бросаю, сразу же, поняла? в этот же момент стартуешь и ломишься. В лес, справа от дороги, изо всех сил. Посмотри туда. Видишь лес? Туда, со всех сил. Чтоб между тобой и машиной всегда была телега. Не останавливаешься, бежишь, пока можешь. Ждёшь меня там. Поняла? — не двигая губами, прорычал жене Ахмет. — Встань за торец телеги, но чтоб эти видели твои руки. Подойдут, на них не смотришь, только на меня. Как кину — бежишь. Я спрашиваю — поняла?

— Да.

…А боевая какая у меня баба-то, а? Тут многие дяди скисли бы, а она вон чё, в голосе мандража не слышно, по ходу, я тут больше ссу, чем она…

РГОшка легла аккурат между казахами, остановившимися в семи-восьми метрах по дурацкой команде старшего. …Довыебывался, лошара!… — успел ещё злорадно подумать Ахмет, падая спиной назад — опрокидываться он начал ещё до завершения броска. Не помогло. Два осколка — полуграммовый и большой, грамм на пять-семь, дружным дуплетом хлестнули по телу, вмяв подпаленные куски свитера сквозь мышечную ткань во внутренние полости. Сгоряча не почувствовав особых повреждений, Ахмет вскочил и метнулся к возящемуся в пыли оглушенному казаху, хватая его М-16. …Получилось! Ещё посмотрим, суки! Сейчас только бы пулемётчика, а там… Выкинул патрон и только начал движение к обочине, как почувствовал всем телом приближающийся топот жены. Сменил курс, на ходу прикрывая бочину автоматом, рывком развернул её к лесу: «Дур-ра! В лес, бегом!» — но с машины ударил очухавшийся пулемёт. Ворот жены вырвало из руки. Ахмет успел заметить, как она катится в невысокий кювет, и очередное попадание встряхивает всё её маленькое тело, словно плюшевую игрушку. Утробно, животом зарычав, он поднял винтаря и начал рывок, опорожняя магазин в сторону машины, но казах за браунингом уже пристрелялся, и Ахмет на первых же шагах напоролся на короткую очередь.

Адреналин не давал вырубиться. Ахмет безучастно наблюдал, как из машины, непонятно как прилепившейся к вертикально вставшей тверди, горохом сыпались приземистые казахи, и забавно перебирая короткими ногами бежали к нему по отвесной стене дороги. Потом он перевел взгляд ниже и увидел серое небо, удивляясь отсутствию облаков, пока приклад винтовки не опустился ему на голову, выбивая из глазницы желтовато-сиреневый шарик в кровавых прожилках.

Ахмет лежал, совершенно перестав чувствовать свое тело. Не было боли, не было никаких эмоций. Вернее, была одна, но такая огромная, можно сказать, всеобъемлющая, что от этой огромности её как бы и не было. Он понимал, что умирает, и всё же никак не мог принять сам факт — ещё десять минут назад ничего этого не было, и баба спокойно шла, положив руку на трясущийся и качающийся скарб, и он тащил свою телегу, кривясь от неприятных мыслей о будущем; впереди были заморочки — но решаемые; от того, что осталось за спиной, удалось, наконец, отвязаться, и крыса притихла, перестав кусать за ту несуществующую нерву… Даже сейчас, когда рука, при падении подвернувшаяся под тело, ощущала под одеждой толстый слой холодца из остывшей крови и ясно говорила — её слишком, слишком много, это уже всё, Ахмет демонстративно не признавал окончательности случившегося, прямо как в детстве, когда можно было подвергнуть отмене любой эпизод игры, отбежать в сторону и кричать: «Несчетово, несчетово!» Но сегодня почему-то всё было счетово, и это было так неправильно — почему, почему именно сегодня?!

Тем временем тело его ещё упиралось — пальцы на вывернутой руке скрючивались и разжимались, бока ходили ходуном от беспорядочных судорог, в штанах негромко потрескивало — умирающий организм, неизвестно на что надеясь, выталкивал из себя дерьмо.

Допинывать его не стали, было ясно, что вот-вот сам сдохнет, да и больно уж много кровищи стало течь после нескольких первых ударов, пачкая казахам штаны и ботинки. На бабу внимания никто не обратил: старая грязная марамойка, лежит, как живые не лежат.