Асия Кашапова – Мародер (страница 58)
– Ладно, отвлекся чего-то. Короче, ни хера, Ахмет, хорошего. Четыре взвода сидят и ни хера не делают – не бывает такого. Это, замечу, нехилые бабки. Кто-то их платит, значит, платит за что-то, верно? Мне тут с пареньком Магомедыч портянку передал, типа разведсводки – ну, про этих, че они там делают.
– А че они там делают-то?
– В том-то и дело, что ни хрена. Выставили охранение – грамотное, кстати, и движухи особой не показывают. Беспилотников держат в воздухе постоянно, но за охранение не суются. Дисциплина есть, не пьют, татар не трогают, покупают у них всякую ерунду. Наших – половина, если с хохлами считать. Остальные – поляки, юги и казахи. Хозяев с ними и вправду нет, зато есть какие-то то ли китайцы, то ли японцы – в этой навороченой фуре весь день сидят. Там, прикинь, внутри их пятака еще один, маленький пятачок, за которым они пасут всерьез, даже ПВО легкое развернули, типа нашего «Джигита». Там стоят гражданская фура и эта, чудесатая. Гражданская фура – жилье, просто снаружи под фуру сделано, косоглазые эти спать туда ходят.
– Видишь, как связано это все с Жориковой разводкой?
– Честно – не очень. Ты вот вчера развел бодягу, ну, что иришки затеяли здесь кипеш устроить, чтоб подряд охранный подмять, – че-то не стыкуется. Я вот хожу, репу чешу – вроде все логично, но…
– Кирюх, – перебил Ахмет, – не ради подряда! Точнее, не одного подряда ради!
– Не, я учитываю, что весь завод стоит кучу бабок. Все равно как-то не строит.
– А че не строит-то, конкретно?
– Да неувязочка получается. Если, как ты говоришь, они за контроль над заводом рубятся, то сначала надо это ЧП агентурно такими вот Жориками подготовить, связать все, а уже потом выдвигать сюда своих. А то че получается – прибыли иришки, постояли рядом – и хуяк! – ЧП! Палево, нет?
– Не, не вижу косяка. Это ты переносишь на них наши бывшие заположняки. Никто разбираться не станет – я думаю, все, кто решают, уже давно подмазанные сидят и отмашку ждут. От генерала, который частникам охрану отдаст, до телепидоров. Все ждут только трупов – наших и хозяйских. Над хозяйками поплачут надрывно да со скорбью вселенской флажками накроют – погибли парни за идеалы демократии! Депутаты подпрягутся – доколе?! Где эффективность? Выскочит главная иришка и прогонит, что, мол, у нас будет полный заебок, только отдайте! А наши тушки с гневом праведным воякам предъявят – вот, типа, кто говорил, что спецзона зачищена?! А подать сюда Тяпкинса-Ляпкинса! И каждый при своем – Тяпкинс уволен, на пенсии генеральской кактусы в Аризоне окучивает. Иришки взяли подряд, и к ним атомные конторы в очередь становятся – а можно нам у вас поковыряться чуток? На взаимовыгодной основе? Депутаты ихние тоже рады: кто «мерсу», кто кадиллаку. Телевизионщики за поддержку получили, кокаина накупили и на радостях друг другу отсасывают. Только нас с тобой в несвежем виде всему миру показывают – вот! Не все еще гладко в демократизированной России! Вот террорист Ахметзянов, у-у, видите, какая морда бородатая? Исламист! А вот известный националист и террорист Кирюха, он же Жирик! А также педофил и грубиян, – хохотнул Ахмет. – Да и Жорик этот с нами окажется – че, думаешь, с ним кто-то рассчитываться будет? Щас-с. Тоже по CNN покажут, с дыркой в башке – «…и примкнувший к террористам vor v zakone по кличке Джордж, возглавлявший преступный мир Уральской оккупационной зоны». Ковчег, бля, чуешь, Кирюха? – каждой твари по паре…
– Сука, аж тошно от этих раскладов… Бля, да куда все, на хуй, катится, а, Ахмет? – злобно и как-то грустно ощерился Кирюха. – Куда ни кинь – везде эта пидарасня ебучая, за деньги свои сраные не то что маму, весь мир в говно втоптали… Страну кончали, все забрали, все! – и один хуй мало им, а!
– А хули ты хотел? Коли начал опускаться – все, конечная станция – даже не параша. Конечная станция – штаб генерала Духонина в Лунном военном округе. Это я к тому, что опосля таких движений им надо будет обязательно продемонстрировать – вот теперь на самом деле зачищено. То есть чуйствую я нехорошее. Отчетливый такой запах бриллиантового зеленого, знаете ли…[173] Вот так, товарищ сосед Кирюха. Че делать-то будем?
Кирюха молчал, злобно глядя куда-то в себя. Ахмет немного подождал и поднялся:
– Ладно, пора мне. Че-то ты сегодня грустный.
– Загрустишь тут. Не, сучары, почему нас хоть теперь в покое не могут оставить, а? Пидар-р-расы!
Ахмет не ответил и пошел до дому, думая о том, что Кирюха, похоже, сегодня нажрется.
Два дня занимался по хозяйству, переделал все отложенные дела, сводил пса на озеро, даже подровнял бороду. Утром третьего снова пошел к базарным. Погода успела смениться, антициклон ушел, то и дело с неба начинало сыпать мелкой осенней моросью. Ахмет ежился, бредя по мертвому городу в утреннем тумане. Видимость была отвратительной, приходилось больше полагаться на слух и весь путь держать РПК наизготовку. Караул базарных проморгал его визит, и Ахмет не отказал себе в удовольствии – спрятавшись за торчащим из стены ригелем, дождался смены караула и только тогда громогласно объявил о своем присутствии. Сменяющийся караул проводил его ненавидящими взглядами – скрыть прокол у них не получалось по-любому, и старшему теперь не миновать Кирюхиного кулака.
– Ахмет, ты вот че хозяину мозги ебешь ходишь? Тебе делать, что ли, совсем не хуя… Он потом ходит злой как собака, вон, ты шел – видел, болтается?
– Че, вздернули кого?
– А ты не видел как будто… Конечно, вздернули, не сам же вздернулся.
– На улице туман, не видать ни хера. Да я и не смотрел на ворота, ты ж знаешь, что я не с той стороны прихожу. Кого там вздернули-то?
– Да Женьку-столяра. Царство ему небесное, балбесу…
– А че натворил-то? Кирюха просто так по морде-то не выпишет, не говоря уж про вздернуть.
– Не скажи. Третьего дни, как ты ушел, так и началось. Закрылся, весь день ему Осетин бухло отправлял, к гостям не выходил, Немца не пускал. Даже баб на ночь не позвал, утром встает – медведь медведе́м. Глаза красные, сам еще злее, чем со вчера. К вечеру смотрю: вроде отходить начал. И глядит уже не исподлобья, и со мной нет-нет, а словом перекинется, а тут, как на грех, Женьку и угораздило.
– Че угораздило-то?
– А караван они провожали, вчера караван заходил – челябинские на Уфалей, без ночевки. Ну, проводили, вертаются. Женька в свою комнату зашел, и че-то они с татарчонком новым зацепились опять. Я вот сколько уже говорил хозяину – рассели от греха! Нет, как об стенку горох… Ну, Женька-то сгоряча, видать, за нож и схватился. И порезать-то толком не успел, растаскивать уже начали… Мимо, как на грех, – хозяин. Кровь увидел, взбеленился: «Ножи?! На ворота обоих!» Башкой мотнул – и дальше. Немец-то за ним кинулся, да куда там! Только татарчонка и отмазал, что нож-то один был, у Женьки.
– Дела…
Посидели молча, под укоризненное кряхтение поминутно ерзающего в кресле Ореха. Наконец в коридоре послышались тяжелые шаги Кирюхи.
– Здорово, сосед.
– Здорово, Столыпин.
Кирюха дернулся, придавил языкастого соседа тяжким взглядом. Приощерился было, хотел что-то рыкнуть, но удержался.
– Андреич, скажи Осетину, чтоб завтрак сюда отправил, – и вернул взгляд на Ореха. Видимо, тот спросил глазами насчет Ахмета. – Да. На этого халявщика тоже.
Кабинет Кирюхи – да, это было нечто. Он не только выставлял на всеобщее обозрение все комплексы хозяина, но и, что называется, внушал. Видимо, где-то под бугристым солдатским черепом таились нешуточные таланты пиарщика – на севшего в гостевое кресло посетителя обрушивались удивительно точно дозированные потоки сигналов, заставляющие слепо, на символическом уровне уверовать в могущество, богатство и силу хозяина этого помещения. Кирюха опустился в глухо хрустящее огромное директорское кресло.
– Подумал я тут. Знаешь, мне в голову ничего не приходит. Хоть так, хоть эдак – труба. Зачистят нас всех по-любому, и дрыгаться бесполезно. Химией, бактериологической ли мерзостью какой, или той херотенью, помнишь? арсенал эрвээсэновский которой зачищали? Ну, без разницы. Короче. Буду пока жить как раньше, а изменится что, тогда и репу чесать.
– То есть Жорику просто скажешь, что некогда тебе хуйней страдать, и предложишь немного кабеля?
– Нет. Сначала я кабель ему постараюсь продать, а пошлю уже потом.
Ахмет четко ощутил, что у Кирюхи созрел план: если че – свалить из Тридцатки.
– Ну, от сердца отлегло. Снова ты бодрый и алчный, каким и останешься в благодарной памяти потомков. А я уж грешным делом подумал – спекся от многочисленных моральных травм, несовместимых с жизнью. Пьешь вон из горла, подчиненных умерщвляешь… – Ахмет, нырнув между фундаментальным письменным столом и портьерой, извлек полупустую коньячную бутылку. Выдернул от души вбитую пробку. – У-у, че мы хаваем-то в одиночку…