Асия Кашапова – Каратель (страница 23)

Оскальзываясь на сплошном ковре неокоченевших еще мертвецов, он несколько раз поверхностно хапнул отравы и с раздирающимися легкими вышиб незапертую дверь. Даже этой малости хватило на несколько дней, проведенных им в бреду от разламывающей голову боли в самом дальнем сарае Базара, но потом жирнеющий смрад выгнал его и оттуда. А потом пришли чужие… Сережик исжевал себе тогда все губы, бессильно глядя, как чужаки дербанят его наследство. И все из-за этих ублюдков, сломавших жизнь уже по второму разу! Кишки им, пидарасам, выпускать надо, а не беседовать!.. Че он, сколько можно лясы точить! Резать эту мразь давно пора!..

– Сереж, у тебя там ниче не горит? – отвлекся от беседы с хозяйкой Ахмет: парня пора было немного одернуть, больно уж разогнал сам себя, аж запекло с его стороны.

«…Сука, да он че, в башке у меня сидит, гад старый?!.. – молча сорвавшись, дунул вверх по лестнице Сережик, коря себя за разгильдяйство – на подолах курток уже образовались поджаристые темные пятна. – …Бля, вроде костерчик-то еле дышит, а вон че… Куртки верхом еще парили, в то время как низ просох до соломенной пухлой легкости… Ух ты, во добрые ватники-то! – по-детски легко отвлекся от мрачных воспоминаний парнишка. – А ну, че он еще там добыл…»

Добычи хватало, одних сигарет три пачки; начатые, да из трех две-то всяко выйдет. Батончики из войскового рациона – стараясь не хрустеть, Сережик быстро набил рот одним из них, выпучив глаза от вязкой натуги в челюстях. Классные здоровые фонари, если раскрутить, то вываливается аж четыре здоровенных батарейки, таких же, как в их со Старым маленьких фонариках. Связка пластиковых хомутов – гуманные наручники… «Вы тут в плен кого-то брать собрались, да? – злорадно подумал Сережик. – А тут на тебе, облом». Встретили случайно Старого… Крохотный серебристый брусочек с поролоновыми шариками на концах проводков. Это музыка, Сережик видел такие у богатых медных пацанов, заходивших пожрать вкусной стряпни Сан Иналыча. Вставив шарики в хлюпнувшие серой уши, Сережик тут же их выдернул и протер – потом, когда уши почищу. Большие складышки с прищепкой для пояса – здорово, все черные, в темноте не блеснет, не попалишься… Интересно, а че это Старый их за хуй не считает? С поварешкой своей все ходит… Сережик вспомнил, с каким пренебрежением Ахмет кидал их тогда в мешок, и тут же прицепил один к матерчатому натовскому ремню, стягивающему его щегольские серые штаны. Пистолеты. Так, это лучше не трогать. Протереть, сложить аккуратно, и все. Сережик тщательно перерыл кучу добычи, складывая обоймы рядом с глоками. Теперь ихние волыны посмотрим… «Да-а, во уебище-то…» – неодобрительно оглядел Сережик положенную на колени винтовку. Кургузый пластиковый приклад, короткий штырь ствола неладно вылазит из корявого нагромождения черного пластика и такого же черного алюминия. На узле газоотвода торчит высоченный складной намушник, на салазках странная коротенькая оптика – сплошь острые выступающие углы, вся какая-то рифленая, в руках держать несподручно, ужас один. С такой по завалам не полазать, среди арматурки-то, наскрозь проросшей кустами. Сережик развязал хрустящую запекшейся кровью футболку… эх, бля, забыл состирнуть. Ладно, по утрянке… и вывалил магазины. Присоединил, выкинул патрон. Затвор работал как-то мелко и неразмашисто, чувствовалось, что немного грязного снега с песочком – и все, тушите свет, ведите люсю… «Говно у них волыы-ы-ны…» – зевнул угревшийся Сережик, потихоньку вырубаясь.

– Вставай! – в бок откуда-то прилетел увесистый тычок, выбив Сережика из мутного и тревожного сна. – Проклятьем, м-м, заклейменный…

Сережик резко подскочил, забыв спросонья, что хвататься теперь надо не за голенище. У костерка сидел Старый, пристроив к углям свою кружку с каким-то варевом. Приятно просыпаться даже от пинка, зная, что начавшийся день сулит тебе что-то хорошее… Если только этот его уже не кончил…

– А этот? Ахмет, где хозяйка? Ты не кончал его?

– Ух ты, кровожадный какой. Нет, не кончал. И ты расслабься.

– Почему это? Мы его че, не будем валить?

– Мы его за пазухой носить теперь будем. С ложечки кормить и носик вытирать. На-ка. – Старый бросил на колени Сережику половину батончика. – Ты, правда, один срубал уже вчера, ну да хуй с ним. Детство твое, так уж получилось, протекает без буфета с вареньем, значит – косяка тебе не пишем. Ну, че вылупился. Давай, пей чай-то.

– Эт че у тебя, багульник, что ль? Ща, поссу…

Пристыженный и ничего не понявший Сережик поплелся на первый, мимо дрыхнущего с покрученными назад руками хозяйки. Прицелился, и коротко вбил носок чуть выше лобковой кости – по утрянке оно самый смак, наспал ссаки-то за ночь. Не обращая внимания на ругань Старого, проскользнул в тоннель и удовлетворенно полил ржавые рельсы, слушая захлебывающийся хозяйкин вой.

Вернулся, сел к костру и едва протянул руки погреть, как голову бросило чуть ли не в пламя. В ушах зазвенело, и затылок словно опустили в кипяток… Эх, пригнуться не успел, как быстро, гад, хрен среагируешь…

– Ты слышал, что я сказал за хозяйку?

– Ну… – По спокойному голосу Старого Сережик понял, что все выебоны лучше пока отложить подальше. Но грозу обнесло стороной – Старый начал просто ругаться:

– Хуй гну! Баран! Ты че, не понимаешь, что так и привалить недолго?

– Да ну, че там… – покорно склоня голову, начал технично тупить Сережик. – Пад-у-умаешь, пнул раза…

Получилось. Старый чуял лукавство, но конкретно предъявить не мог, и потому удалось отъехать выслушиванием сердитого объяснения про опасность ударов по мочевому пузырю… Ниче, Старый уйдет, я тебе еще выпишу пару саечек…

– Иди теперь перекидывай его в сменку. А то не доведу мокрого-то. Пиздить его больше не вздумай.

Куда? – едва не сорвалось с языка, но Сережик вовремя спохватился и только кивнул, срываясь с места – сделаем, мол, не извольте беспокоиться, и с отвращением сменил штаны жмущемуся, как баба, хозяйке. Литовец на самом деле едва не умер от страха, когда к нему вновь спустился злобный как хорек подросток и начал стягивать с него обувь и штаны… Во сыкло-то, а?! Что по жизни ссыт, что в штаны, у-у, блядина, все равно запорю тебя, пидораса…

– Когда кто-нибудь из вас последний раз видел хаслинского?

Народ молчал. Ахмет видел, что молчат из инстинктивного желания противостоять. То, что он стоит здесь и задает вопросы, в их глазах уже огромная уступка. Ладно.

– Не увидите больше. Хасли – все, зачищены, до земли. Сейчас это чмо расскажет, как это все было. Давай, бибис. Подробно, понятно, с расстановкой.

Литовец начал рассказывать, поначалу запинаясь через каждое слово. Ахмет уж собрался достать кухарь и немного поковырять ему возле уха, но внезапно догадался и потянулся собой к голове врага, распутывая нервно сокращающиеся белесые трубочки. Дело пошло на лад – рассказ пошел побойчее, оставалось только подправлять в нужную сторону. Пыштымцы слушали молча, не перебивая и даже не шевелясь. Когда рассказано было достаточно, Ахмет насмешливым «Ачу уш докладас»[67] прервал докладчика и обратился к мужикам:

– Вижу, поняли. Какие мысли, братва?

Сразу несколько человек мельком глянули на примостившегося с краю круглоголового невысокого парня, которому можно было дать и тридцать, и полтинник. Ахмет постарался опередить, оставляя инициативу за собой:

– Солома, народ на тебя косится. Скажи.

– Ну-к, че тут скажешь. Ты как отзываешься, друг-товарищ?

– Ахметом. Слыхал?

– А должен был? – усмехнулся Солома. – Да так, краем уха. Че-то говорили, кто медь таскал.

Повисла пауза. Оба старших сидели, словно забыв об имеющем место базаре, углубясь в какие-то воспоминания.

– Ахмет, значит. Минный человек. Ты вот че, Ахмет. Пока мы тут все до кучки собранные, ты объяви свой интерес. Зачем ты пришел, черта этого привел, зачем заставил его все это рассказывать. И как под раздачу не попал, тоже поясни.

– Тебе сдается, что эта мартышка вам тут по ушам проехала?

– Обожжи, Ахмет. Проехала не проехала – дело шашнацатое, ответь, что спрашиваю.

– Спрашиваешь? – прищурился гость, однозначно заставляя либо уточнить, либо настаивать.

– Интересуюсь, – поправился Солома.

– Тады другое дело, брат, – резиново улыбнулся гость. – Я вернулся и увидел здесь морг. Повезло, увел Аллах за день до того. С раздачей ясность?

– Вроде как.

– В каком роте?

– Да. Ясность.

– Ништяк. Я ушел снова. Были еще дела. Вы как раз после меня подошли.

– Ты объявляешь, что это твое? – Мгновенно подобравшись, Солома коротко махнул рукой вокруг.

– Мы решим это.

– Ты объявил или нет? – Солома напрягся уже до ножей.

– Смотри, Солома. – миролюбиво ответил Ахмет. – Мы можем решать этот вопрос сейчас, а завтра зачистят Пыштым. Я пришел, чтоб этого не было. Предлагаю сперва разобраться с этим головняком, а потом решать остальные вопросы. Чтоб было понятно, я не очень рассчитываю жить дальше. Мне надо их крови.

– Зачем тогда намекаешь, что я в твоем сижу?

– Это по справедливости. Я че, лашкамой тут, кочумать[68]? Кирюха из моего Дома вышел. На раскрутку мой патрон брал, колхозников я ему слил.

– Что, и очевидцы есть? Обосновать можешь? – продолжал буровить Солома.

Но от этой отдающей гнильцой подачи по мужикам пронесся легкий гул неодобрения. На самом деле какие еще очевидцы, когда они сами, задыхаясь, вытаскивали их отсюда крючьями.